Наша Школа-студия – хорошая лаборатория для изучения исследовательских стилей и способов мышления. Методика «длинного стола» нацеленная на развитие методической рефлексии и актуализацию личного исследовательского опыта в ходе групповой работы дает возможность непосредственно наблюдать факторы, способствующие или препятствующие продуктивному поиску новых идей, гипотез, эффективной полевой работы, преодолению тягот рутины обработки первичных данных и их анализу.
За 5 лет работы школы-студии в Москве, Саратове и Иркутске, наблюдая за работой несколько десятков исследовательских групп за «длинным столом» можно выделить несколько факторов, которые способствуют тому, что исследование становиться событием в жизни ученого. По гамбургскому счету, таких событий всего три. Это новая идея, которая коллегам в голову еще не приходила; это выступление перед научным сообществом, которое вызвало содержательную дискуссию и, конечно, это публикация, на которую стали активно ссылаться и цитировать. Защита диссертации, получение званий, наград, премий, должностей и материальных благ – есть производное этих трех вещей, если говорить об идеальной модели успеха в науке.
Анализ нашего сравнительно небольшого опыта говорит о том, что можно назвать 50 причин, почему исследование не состоялось как событие и всего 5-6 , почему оно состоялось, даже при ограниченных ресурсах.
Назову две из них. Это ясность цели и ограниченность времени.
Ловушка цели.
Обычно, на вопрос, почему вы выбрали эту тему, предмет или объект исследования следует нормативный ответ – потому, что мне интересно.
На вопрос, а в чем конкретно ваш интерес, в одном случае мы услышим о проверке гипотезы, уникальности случая, о неком парадоксе и т.п. Т.е. о ясных целях исследования для удовлетворения научного интереса.
В другом, будут неясные разговоры о желании заняться чем-то новым для себя, о каких-то перспективных направлениях, о новых горизонтах, о малоизученности феномена и т.п.
В третьем, что это нужно для чего-то за пределами самого исследования, например, получения гранта, защиты, дали задание сверху, кушать надо и проч.
За этими интересами мы можем увидеть различные осознанные или неосознанные цели, которые во многом предопределяют результат работы.
Все названные выше вещи, вызывающие интерес к работе, сами по себе важны и необходимы для мотивации исследователя. Ловушка здесь не в том, что какие-то из их правильные, а какие-то ложные. Дело в том, что трудно, но нужно для себя правильно расставить приоритеты между этими целями и максимально их прояснить. Без этого мы рискуем тем, что не будет ни научных, ни квазинаучных результатов.
Причины три:
1) Внутренний конфликт целей (заняться «недиссертабельной» темой, потому что это интересно и защититься, т.к. это важно для…»);
2) Сама цель, блокирует исследовательскую активность (цель носит политический характер, например, получение заданного результата, игнорирование реальности, типа«если факты не подтверждают гипотезу, тем хуже для фактов» или «нужно лишь наукообразное оформление заранее известного и заказанного результата»)
3) В реальности цели нет, а есть ориентация на участие в процессе, результат не важен, «главное не цель, а дорога к цели») . Этот факт трудно осознать. Одним из его отражений является фраза, что «я только тогда могу продуктивно заниматься исследованием, когда тема мне нравится, когда мне интересно в этом капаться».
Ловушка времени
Ловушка времени состоит в том, что его всегда не хватает. Требование сознательно ограничить время для исследования выглядит парадоксально. Дело в том, что есть несколько контрпродуктивных представлений исследователей о своих ресурсах времени:
1. «Впереди еще достаточно времени, чтобы напрягаться прямо сейчас»
2. «Я наиболее продуктивен, когда нахожусь в цейтноте, под давлением обстоятельств. Подожду, когда время припрет.»
3. Если вижу, что за раз задачу не решить, непонятно, сколько времени будет нужно, я не буду начинать, подожду, может сама как-нибудь решиться или отпадет».
Следствием этих ментальных конструктов является опасная для исследователя ориентация на внешнее управление и передачу контроля над целями и временем в чужие руки.
Передача контроля - всегда передача ответственности.
От контролера ждут, что он скажет, что я тот, кто не даст вам откладывать на потом, расслабиться и забыть, что и для чего мы работаем, чему служим. Суть его миссии в понимании, что «исследователь – птица гордая и без пенделя не взлетает». Он тот, кто может организовать этот «пендель». Почему? Потому, что вы сами об этом просите и в этом нуждаетесь».
Теряется основа исследовательской работы, главное качество исследователя по Канту – «автономность мышления». Эта внутренняя независимость, которая проявляется в упрямом требовании фактов и их беспристрастном взвешивании, в умении самостоятельно расчитать необходимые ресурсы для выполнения своих задач, которые определены им самим в процессе работы над темой.
Итак, ясность цели, разумная ограниченность времени и, как следствие, самоорганизация.
понедельник, 23 мая 2011 г.
пятница, 29 апреля 2011 г.
Устойчивые мифы о качественном исследовании
Вчера участвовал в спонтанно возникшей дискуссии с коллегами о наличии мифов в качественных методах. Анализ мифов о своем деле стало довольно рутинной практикой в нашей среде, которая вызывает неизменное оживление и интерес. Может это отражение потребности засвидетельствовать факт институционализации наших инструментов, т.к. любая распространенная методика исследования должна иметь свои устойчивые мифы, которые похожи на религиозные убеждения по силе веры в них и неприкасаемости для критического восприятия. В академических и научно-прикладных проектах, где используются качественные методы также циркулируют достаточное количество мифических идей о том, как надо проводить исследование. Как правило, они выглядят достаточно убедительно и привлекательно для того, чтобы возникло желание попытаться их использовать на практике. И, хотя «в поле» такие концепты создают множество проблем и способны завести исследователя в методический тупик, тем не менее, они продолжают жить своей собственной жизнью и упрямо воспроизводятся, не смотря ни на что.
К таким устойчивым мифам можно отнести идею идти в поле с «чистого листа», т.е. без предварительного библиографического поиска информации по теме исследования для прояснения сути изучаемой проблемы, без предварительных гипотез, без ключевых исследовательских вопросов и проч.
Обычно концепция «чистого листа» быстро разбивается о железное требование продуктивного полевого исследования - «ясность цели и ограниченность времени». Хотя в некоторых случаях идея идти в поле «с чистого листа » может быть эффективной, но для этого нужны особые обстоятельства. Например, а) когда у исследователя есть возможность для длительного и постепенного вживания в поле; б) когда исследователь обладает экспертными знаниями по изучаемой теме и его богатый теоретический и практический опыт может предопределить восприятие фактов («замылить взгляд»).
Вспомните, часто ли на практике у исследователя есть достаточное время для «вживания в поле» или за его плечами такой тяжелый багаж знаний и исследовательского опыта по данной теме, что нужны специальные усилия, чтобы от него освободиться на время полевых работ?
К нашему собранию мифов «из нержавейки» можно отнести веру в безграничные возможности выборки по принципу «снежного кома», которая может избавить исследователя от усилий по предварительному построению теоретической выборки, т.е. априорному представлению об объекте исследования, его основных характеристиках. Иными словами, речь идет об исследовательской процедуре на этапе «до поля», когда конструируется выборка, дающая представления о том, кто и зачем нам нужен для поиска ответов на ключевые исследовательские вопросы.
Без такой предварительной работы метод «снежного кома» может завести в тупик, связанный с масштабом и границами социальных сетей респондентов первых звеньев «кома». Например, наркоманы со стажем могут не общаться с «новобранцами» у которых другие практики потребления, другие круги общения. Эксперты называют нам своих коллег исходя из собственных критериев того, кто нужен для раскрытия темы. Число «случаев» нарастает, но глубины понимания процесса не прибавляется. Приходит осознание, что нам нужны другие носители практик, другие эксперты, а время «на поле» уже заканчивается, начинается аврал, беспорядочные метания и т.д. Кроме того, без предварительной теоретической выборки затруднительно определить место «случая» в общем дизайне исследования и понять следующий шаг. Конечно, мы помним, что предварительная выборка не догма, она может быть не адекватна реальности и понимаем, что она изначально недостаточна и может быть ошибочна, но это лучше, чем ее отсутствие.
И, наконец, нельзя не упомянуть миф, который в качественных исследованиях, видимо, сформировался под влиянием упрощенных интерпретаций центрального концепта «обоснованной теории» (мне кажется это неуклюжий перевод того, что ее авторы имели в виду). Он выражается в наивной вере исследователя в то, что для построения теории достаточно тщательно собрать и грамотно обобщить эмпирические данные полевого исследования, и она сама собой вырастет «снизу» из обнаруженных и описанных фактов.
Теории далеко не всегда вырастают из собранных артефактов, как бы они ни казались существенными и многочисленными. В противном случае, мы до сих пор бы считали, что солнце вращается вокруг земли, т.к. есть множество фактов непосредственного наблюдения за движением солнца по небу. Большинство теорий появились от столкновения традиционных концепций с противоречащими им фактами, которые исследователю удается обнаружить и сравнить с имеющимися в науке представлениями о данном феномене.
Вероятно, я не назвал еще многие из таких мифических представлений о качественных исследованиях, но с этими тремя мне приходиться постоянно сталкиваться на практике во время работы с исследователями в наших проектах.
К таким устойчивым мифам можно отнести идею идти в поле с «чистого листа», т.е. без предварительного библиографического поиска информации по теме исследования для прояснения сути изучаемой проблемы, без предварительных гипотез, без ключевых исследовательских вопросов и проч.
Обычно концепция «чистого листа» быстро разбивается о железное требование продуктивного полевого исследования - «ясность цели и ограниченность времени». Хотя в некоторых случаях идея идти в поле «с чистого листа » может быть эффективной, но для этого нужны особые обстоятельства. Например, а) когда у исследователя есть возможность для длительного и постепенного вживания в поле; б) когда исследователь обладает экспертными знаниями по изучаемой теме и его богатый теоретический и практический опыт может предопределить восприятие фактов («замылить взгляд»).
Вспомните, часто ли на практике у исследователя есть достаточное время для «вживания в поле» или за его плечами такой тяжелый багаж знаний и исследовательского опыта по данной теме, что нужны специальные усилия, чтобы от него освободиться на время полевых работ?
К нашему собранию мифов «из нержавейки» можно отнести веру в безграничные возможности выборки по принципу «снежного кома», которая может избавить исследователя от усилий по предварительному построению теоретической выборки, т.е. априорному представлению об объекте исследования, его основных характеристиках. Иными словами, речь идет об исследовательской процедуре на этапе «до поля», когда конструируется выборка, дающая представления о том, кто и зачем нам нужен для поиска ответов на ключевые исследовательские вопросы.
Без такой предварительной работы метод «снежного кома» может завести в тупик, связанный с масштабом и границами социальных сетей респондентов первых звеньев «кома». Например, наркоманы со стажем могут не общаться с «новобранцами» у которых другие практики потребления, другие круги общения. Эксперты называют нам своих коллег исходя из собственных критериев того, кто нужен для раскрытия темы. Число «случаев» нарастает, но глубины понимания процесса не прибавляется. Приходит осознание, что нам нужны другие носители практик, другие эксперты, а время «на поле» уже заканчивается, начинается аврал, беспорядочные метания и т.д. Кроме того, без предварительной теоретической выборки затруднительно определить место «случая» в общем дизайне исследования и понять следующий шаг. Конечно, мы помним, что предварительная выборка не догма, она может быть не адекватна реальности и понимаем, что она изначально недостаточна и может быть ошибочна, но это лучше, чем ее отсутствие.
И, наконец, нельзя не упомянуть миф, который в качественных исследованиях, видимо, сформировался под влиянием упрощенных интерпретаций центрального концепта «обоснованной теории» (мне кажется это неуклюжий перевод того, что ее авторы имели в виду). Он выражается в наивной вере исследователя в то, что для построения теории достаточно тщательно собрать и грамотно обобщить эмпирические данные полевого исследования, и она сама собой вырастет «снизу» из обнаруженных и описанных фактов.
Теории далеко не всегда вырастают из собранных артефактов, как бы они ни казались существенными и многочисленными. В противном случае, мы до сих пор бы считали, что солнце вращается вокруг земли, т.к. есть множество фактов непосредственного наблюдения за движением солнца по небу. Большинство теорий появились от столкновения традиционных концепций с противоречащими им фактами, которые исследователю удается обнаружить и сравнить с имеющимися в науке представлениями о данном феномене.
Вероятно, я не назвал еще многие из таких мифических представлений о качественных исследованиях, но с этими тремя мне приходиться постоянно сталкиваться на практике во время работы с исследователями в наших проектах.
пятница, 1 апреля 2011 г.
Спор о стандартах качества эмпирических исследований
Среди подходов к решению проблем, связанных с оценкой качества социологических исследований для меня привлекательны те коллеги, которые кроме ритуальных призывов внедрять стандарты качества, подвергать исследовательские процедуры и сами продукты внешней экспертизе и т.п., ставят эксперименты, пробуют разные инструменты оценки качества, проверяют на практике различные идеи методологического характера, т.е. тихо и без пафоса делают рутинную и необходимую методическую работу.
Например, питерские социологи из СПбГУ провели эксперимент с "внешним аудитом качества" соц. исследования. Экспериментировали на продукте "ЦИРКОНа" по изучению степени влиятельности "третьего сектора" в нашем обществе. Это был гос.заказ от ОП РФ, озабоченной на том момент (2007 г.)подготовкой Доклада о состоянии ГО в России. (Более подробно можно познакомиться в "Телескопе" №4/2010, авторы Н. Соколов, Д. Гавра, И. Задорин)
Если отбросить политические и экономические + и "-", а также последствия подобной деятельности (ведь здесь "куется" инструмент по борьбе с недобросовестными и некомпетентными социологами с одной стороны, а с другой появляется способ "загасить" опасных конкурентов на рынке борьбы за гос-е и коммерческие заказы и т.п.), то подобные работы исключительно важны для развития методологии и методики социологических исследований и развития нашего сообщества.
Наиболее доступный способ развития этой активности - это поддержка авторов подобных работ своими комментариями и предложениями, обмен разработками. Все устали от болтовни. "Культ слова" довел нас до того, что наш хлеб поедают и не давятся масс-медиа, особенно это касается академических исследований (сегодня редко увидишь социолога на теледискуссиях по острым социальным проблемам, например, я не увидел коллег по цеху на темах по реформам в образовании, проблемам с бомжами, наркоманами и проч.). В беседе с одним из представителей ТВ на вопрос типа, "а чего социолога не позвали, я знаю ребят, которые бомжей изучали, наркоманов". Ответ был такой: "Смотрел ваши (социологов. Прим.авт.) статьи по этой теме, ничего такого, чтобы я не знал и не понимал не нашел. Либо банальность в наукообразной обертке, либо плохая журналистская работа". Обидно было слышать, но и трудно найти достойные аргументы и примеры на отечественном материале, хотя, конечно, такие есть (пусть даже и в сундуках с надписью коммерческая тайна).
Но, от слов к делу. Вот, например, у нас в "школе-студии" сейчас появилась разработка на тему "выборка в качественном исследовании", так называемая "восьмиоконная" модель выборки для глубинных интервью. Это своего рода способ формализации исследовательской процедуры в качественном исследовании, которая легко и быстро ложиться в протокол исследования и является опорой для методической рефлексии исследователя, т.к. имеет достаточно внятную и наглядную логическую схему формирования выборки респондентов для глубинных интервью в конкретном исследовании.
Участники нашей школы на курсах по кач. методам в ЦСПО (социологи из разных регионов РФ), независимые эксперты (редактора журналов, полевые исследователи, в т.ч. "количественники" и даже журналисты) подтверждают, что таким способом можно уверенно оценивать и обосновывать даже такую "мутную" процедуру как выборка для качественного исследования, где традиционно трудно применять какие-либо алгоритмы. Они считают, что для внешнего эксперта более или менее становиться понятна логика отбора данных информантов или, например, почему остановились на 10 респондентах (что конкретно стоит за т.н. "насыщаемостью" ) и проч.
Не хочу сейчас думать о том, можно или нет это предлагать в стандарты или нормы при создании выборки в кач. мет., думаю, что сейчас нам нужно больше наработать подобной практики, чтобы выбрать, то что признается всеми, кто это применял как продуктивное и полезное. Многие сегодня считают, что мы сами социологи, суть работы которых, это выявление "норм" по которым живет общество, не можем понять по каким нормам, которые есть отражение наших рутинных практик исследования, мы оцениваем не только качество наших работ, но и многие другие вещи, составляющие основу нашего ремесла. А что, это не так?
Я постараюсь в ближайшее время опубликовать текст по нашим экспериментам с выборкой для ГИ, возможно в 4М, если, конечно, редакция сочтет. Пока рабочее название: "Обоснованная выборка" для обоснованной теории". Может у кого появиться желание использовать и поделиться результатом пробы. Может у кого, есть свои разработки по выборке в кач.исслед., давайте обменяемся опытом.
Например, питерские социологи из СПбГУ провели эксперимент с "внешним аудитом качества" соц. исследования. Экспериментировали на продукте "ЦИРКОНа" по изучению степени влиятельности "третьего сектора" в нашем обществе. Это был гос.заказ от ОП РФ, озабоченной на том момент (2007 г.)подготовкой Доклада о состоянии ГО в России. (Более подробно можно познакомиться в "Телескопе" №4/2010, авторы Н. Соколов, Д. Гавра, И. Задорин)
Если отбросить политические и экономические + и "-", а также последствия подобной деятельности (ведь здесь "куется" инструмент по борьбе с недобросовестными и некомпетентными социологами с одной стороны, а с другой появляется способ "загасить" опасных конкурентов на рынке борьбы за гос-е и коммерческие заказы и т.п.), то подобные работы исключительно важны для развития методологии и методики социологических исследований и развития нашего сообщества.
Наиболее доступный способ развития этой активности - это поддержка авторов подобных работ своими комментариями и предложениями, обмен разработками. Все устали от болтовни. "Культ слова" довел нас до того, что наш хлеб поедают и не давятся масс-медиа, особенно это касается академических исследований (сегодня редко увидишь социолога на теледискуссиях по острым социальным проблемам, например, я не увидел коллег по цеху на темах по реформам в образовании, проблемам с бомжами, наркоманами и проч.). В беседе с одним из представителей ТВ на вопрос типа, "а чего социолога не позвали, я знаю ребят, которые бомжей изучали, наркоманов". Ответ был такой: "Смотрел ваши (социологов. Прим.авт.) статьи по этой теме, ничего такого, чтобы я не знал и не понимал не нашел. Либо банальность в наукообразной обертке, либо плохая журналистская работа". Обидно было слышать, но и трудно найти достойные аргументы и примеры на отечественном материале, хотя, конечно, такие есть (пусть даже и в сундуках с надписью коммерческая тайна).
Но, от слов к делу. Вот, например, у нас в "школе-студии" сейчас появилась разработка на тему "выборка в качественном исследовании", так называемая "восьмиоконная" модель выборки для глубинных интервью. Это своего рода способ формализации исследовательской процедуры в качественном исследовании, которая легко и быстро ложиться в протокол исследования и является опорой для методической рефлексии исследователя, т.к. имеет достаточно внятную и наглядную логическую схему формирования выборки респондентов для глубинных интервью в конкретном исследовании.
Участники нашей школы на курсах по кач. методам в ЦСПО (социологи из разных регионов РФ), независимые эксперты (редактора журналов, полевые исследователи, в т.ч. "количественники" и даже журналисты) подтверждают, что таким способом можно уверенно оценивать и обосновывать даже такую "мутную" процедуру как выборка для качественного исследования, где традиционно трудно применять какие-либо алгоритмы. Они считают, что для внешнего эксперта более или менее становиться понятна логика отбора данных информантов или, например, почему остановились на 10 респондентах (что конкретно стоит за т.н. "насыщаемостью" ) и проч.
Не хочу сейчас думать о том, можно или нет это предлагать в стандарты или нормы при создании выборки в кач. мет., думаю, что сейчас нам нужно больше наработать подобной практики, чтобы выбрать, то что признается всеми, кто это применял как продуктивное и полезное. Многие сегодня считают, что мы сами социологи, суть работы которых, это выявление "норм" по которым живет общество, не можем понять по каким нормам, которые есть отражение наших рутинных практик исследования, мы оцениваем не только качество наших работ, но и многие другие вещи, составляющие основу нашего ремесла. А что, это не так?
Я постараюсь в ближайшее время опубликовать текст по нашим экспериментам с выборкой для ГИ, возможно в 4М, если, конечно, редакция сочтет. Пока рабочее название: "Обоснованная выборка" для обоснованной теории". Может у кого появиться желание использовать и поделиться результатом пробы. Может у кого, есть свои разработки по выборке в кач.исслед., давайте обменяемся опытом.
вторник, 15 марта 2011 г.
О V научно-практической конференции « Социологические методы в современной исследовательской практике» памяти А. Крыштановского.
По срокам конференция совпала с курсом по качественным методам в ЦСПО ИС РАН, где я уже пятый год провожу для представителей из региональных вузов «Школу- студию исследователя-качественника. Поэтому то, что услышал на этой методической конференции, причудливо совместилось с моими попытками осмыслить происходящее на курсах. Хочется быть кратким и высказываться по существу в стиле первичных кодов при анализе результатов интервью, но чувствую, будет сложно, тема многоэтажная, вопросов больше, чем ответов.
Но, если вопросы по существу, то, наверно. в этом главная заслуга конференции и Александр Олегович, насколько я его знаю, был бы доволен….
1. День сурка
Организаторы конференции делают важное дело для социологии и низкий им поклон за это. Интересные доклады, много молодых ученых и специалистов-практиков, есть и из регионов. Создается впечатление, что наша социология не стоит на месте, методически совершенствуется и развивается. Это должно радовать.
Однако, вспоминая пафос выступлений докладчиков в прошлом и позапрошлом годах, мне показалось, что происходит практически дословная повторяемость ситуации с общей оценкой уровней исследований и методической рефлексии (мелкотемье, мода на проблемные поля и методы, описание вместо объяснения, нет контроля качества, разрывы между теорией и эмпирическими данными и т.п.).
Пользуясь метафорами из обстоятельного аналитического доклада Г.Г. Татаровой можно представить отечественную социологию, как хронического больного, без достаточных средств на излечение. Вообще, пленарное заседание продемонстрировало впечатляющий профессионализм выступающих по части установления точного «диагноза» причин «методической недостаточности» российской социологии, других ее «проф.заболеваний» и богатого ассортимента «лекарств» и «физиопроцедур».
Почему же при таком уровне диагностики и способов «лечения» наш «больной» не хочет выходить из кризисного состояния? Может «лекарства» ему не по карману или лечить негде, не на чем и некому? А может, следует задать вопрос, «не почему» он никак не выкарабкается из кризиса, «а зачем он так долго в нем прибывает?»
Из смежных дисциплин известно, что часть хронических заболеваний больного вызвана необходимостью обеспечения функционирования всей социальной системы, частью которой он является? Как проверить? А просто задайте себе вопрос: «Что будет, если больной выздоровеет?».
2. Что будет, если больной выздоровеет?
Представьте себе ситуацию, где вместе с журналистскими «расследованиями» и телевизионными «поединками» и разными «шоу», появятся (может быть в нетрадиционной форме и ее носителе) научно обоснованные конкурирующие объяснения социальных механизмов этих «информационных поводов». Например, событий в Кущевской, «перегибов» в системе образования, научные социологические прогнозы на результаты реформ в здравоохранении, аграрной сфере и проч. Причем эта экспертиза будет никак не связана и не ангажирована СМИ, политическими партиями и гос.структурами, хотя это выглядит нереальным. Ведь никто не требует от «программы» научно обосновать «выборку экспертов». Там сидят люди, которые, по мнению, журналистов. «адекватны теме» и могут «осветить», но кто кроме них, проверял, чему они «адекватны», в каких ответах заинтересованы, если отбросить их должности, звания и проч.
Что, например, произойдет, если «выздоровеет» промышленная и сельская социология. Рабочие группы профессиональных исследователей займутся долговременными, сравнительными и масштабными исследованиями социальных проблем производственных коллективов, с задачами отличными от задач организационного менеджмента или службы по работе с персоналом этих предприятий. Это ведь потребует для проведения ресурсов, которыми не располагают сегодняшние «полупрозрачные» фонды и постановок таких задач, которые сегодня научные «фонды» не поддерживают? Или я просто этого не знаю, может есть такие «фонды»? Дайте адрес.
Представим еще утопию, где социологи-исследователи в разных точках РФ по единой академической программе вдруг займутся включенным наблюдением за социальной ситуацией внутри предприятий, в городе, деревне, в нефтедобывающих регионах?.
Что получится, когда люди, обученные работе с труднодостижимыми информантами, будут брать глубинные интервью у компетентных экспертов не для решения маркетинговых задач продвижения товаров и услуг коммерческими структурами, а для понимания сути происходящих процессов в обществе в фундаментальном смысле. Причем в академическом режиме, не зависящем от текущего политического момента?
3. Разве мы не исследуем?
Конечно, это и сейчас делается в тех формах и масштабах, которые позволяют обстоятельства. Но в какой мере эти исследования объясняют нашу социальную реальность, востребованы ли они теми, кто нуждается в таком научном знании?
На методической конференции такие вопросы проходят вскользь. Но метафора, что наши реформаторы похожи на самолет МЧС, который влетает в туман с барахлящими приборами навигации, на мой взгляд, вроде бы обозначалась не раз. Все ли дело тут в несостоятельности социологических методов изучения социума, которые неверно показывают «курс» и «высоту полета»?
4. В чем вина методов?
Виноваты ли методы, если мы до сих пор не придем к согласию относительно официальных и неофициальных данных по вопросам о том, например, сколько же у нас потребителей наркотиков, что происходит с семейным бюджетом жителей села и города в разных регионах. Что произошло с ценностными платформами населения за 20 лет рыночной экономики?
Нужны ли для этого новые методики исследования или достаточно профессионально овладеть тем инструментарием, который достался по наследству от прежних поколений исследователей? Эти вопросы ставились по ходу дискуссий.
Ответ, если я правильно понял, был противоречив. Получается, что типичный портрет современного социолога представлен специалистом, который равно плохо знает, как «воевали отцы и деды» и куда продвинулся методный арсенал сегодня.
Основная проблема – социолог в вузе плохо знает свое ремесло на уровне умение «что-то делать руками», но обучен много и правильно говорить о методах, может даже устроить демонстрацию на учебных примерах, включая и современные подходы.
Социолог-практик, наоборот, свое ремесло знает, но методической рефлексии не обучен. На вопросы о том, что я делаю и в чем смысл того, что я делаю, нужно ли это менять и как, времени и сил не хватает или еще чего-то.
5. Как распорядиться знанием?
Другой вопрос. Сегодня вряд ли кто-то из серьезных экспертов рискнет публично сказать, с какого рода интерпретациями и анализом, полученных «не фильтрованных и не отлакированных» данных мы можем столкнуться, какие гипотезы и прогнозы будут выдвинуты на этой основе, проявление какой политической воли это все потребует?
Особенно, если это будет касаться, социума «второй, неформальной России»? Кто, как и для чего воспользуется этим знанием? Есть ли у нас механизм использования этих знаний на пользу обществу, а не во вред ему?
Есть исторические аналогии. Правительство большевиков нищей Страны Советов, осознав задачу поиска ресурсов в стране для ускоренной индустриализации, в частности, оценки экономического потенциала крестьянства, институционально возрождает и совершенствует методологию земской статистики и уже в 1922-1923 гг. С.Г. Струмилин осуществил первое демографо-социологическое обследование бюджета времени рабочих и крестьян. Мы теперь знаем, как и кем это было использовано для народнохозяйственного планирования.
6. Ради какой идеи?
Вот для круга понимания и решения этих задач нужны и социологические методы и научные центры в виде НИУ, АН и исследователи-социологи. С точки зрения полевого исследователя задача, которую называют поиском национальной идеи, формулируется моими респондентами в общем виде достаточно незатейливо в виде вопроса: «Как разумно распорядиться немереными природными и человеческими ресурсами нашей страны в интересах всех слоев населения?»
Решусь на смешную гипотезу. Пока правительство плотно решает на практике парадоксальный вопрос: «Как накормить бедных, не слишком утесняя богатых?» - с развитием академической социологии в широких масштабах придется подождать. Ее нишу исследователя общества, будут пытаться занять маркетологи, политтехнологи, журналисты, психологи и астрологи, менеджеры по персоналу и специалисты по организационному консалтингу.
Мы будем обречены на мелкотемье и нерепрезентативность осмысления социальных практик, объяснительных моделей и прогнозов социальных феноменов. Университетская социология будет продолжать быть объективно оторванной от реального «поля» и заточена под расширенное воспроизводство преподавателей социологии, типа «чтобы были».
7. Маркетинг ставит фундаментальные задачи?
Эта моя гипотеза отчасти нашла подтверждение, когда я для сравнения отправился на секцию «Методы исследования рынков». Вот где, как сказал бы поэт, бьется пульс методической мысли! В помине нет плача о разрыве теории и практики. Наоборот, здесь только и слышишь, что нужно решать фундаментальные вопросы теоретических концептов, связанных с методологией он-лайн опросов, этнографией, статистикой, анализом социологических данных, которые при столкновении с реальностью «поля» не работают и проч.
Раздаются революционные призывы о том, что хватит повторять «зады» западных методистов. Пора заняться разработкой собственных количественных и качественных методов исследования полностью адаптированных и адекватных нашей родной реальности.
То, что здесь заняты живым делом, свидетельствует уровень «полета мечты», когда стремятся заглянуть в методическое будущее, доходя до фантастических проектов массового «окольцовывания» респондентов, «чтения их потребительских мыслей на расстоянии» и прочего безумия, из которого, как известно со времен Нильса Бора, рождаются прорывные теории.
Однако, учитывая конвеерный характер их деятельности, трудно представить, каким образом они смогут заниматься методической рефлексией, ставить некоммерческие эксперименты и т.п. Этим традиционно занималась «университетская наука». А может быть уже могут?
8. А что же «университетская социология»?
Здесь широкая палитра ответов на этот вопрос мне представилась уникальной возможностью общения с вузовскими преподавателями социологии, которые ежегодно приезжают из всех регионов РФ и даже СНГ на курсы повышения квалификации при ЦСПО ИС РАН и принимают участие в моей «школе».
Здесь мы можем услышать, что на типичной кафедре социологии даже физического пространства для проведения исследований трудно разглядеть невооруженным глазом. «Горловая» нагрузка преподавателя + нестабильное материальное стимулирование исследовательской деятельности дает возможность только единицам, наделенных уникальными ресурсами, заниматься исследованиями, на базе которых они могут построить учебный курс.
Но это уже другая тема и об этом в другой раз.
Но, если вопросы по существу, то, наверно. в этом главная заслуга конференции и Александр Олегович, насколько я его знаю, был бы доволен….
1. День сурка
Организаторы конференции делают важное дело для социологии и низкий им поклон за это. Интересные доклады, много молодых ученых и специалистов-практиков, есть и из регионов. Создается впечатление, что наша социология не стоит на месте, методически совершенствуется и развивается. Это должно радовать.
Однако, вспоминая пафос выступлений докладчиков в прошлом и позапрошлом годах, мне показалось, что происходит практически дословная повторяемость ситуации с общей оценкой уровней исследований и методической рефлексии (мелкотемье, мода на проблемные поля и методы, описание вместо объяснения, нет контроля качества, разрывы между теорией и эмпирическими данными и т.п.).
Пользуясь метафорами из обстоятельного аналитического доклада Г.Г. Татаровой можно представить отечественную социологию, как хронического больного, без достаточных средств на излечение. Вообще, пленарное заседание продемонстрировало впечатляющий профессионализм выступающих по части установления точного «диагноза» причин «методической недостаточности» российской социологии, других ее «проф.заболеваний» и богатого ассортимента «лекарств» и «физиопроцедур».
Почему же при таком уровне диагностики и способов «лечения» наш «больной» не хочет выходить из кризисного состояния? Может «лекарства» ему не по карману или лечить негде, не на чем и некому? А может, следует задать вопрос, «не почему» он никак не выкарабкается из кризиса, «а зачем он так долго в нем прибывает?»
Из смежных дисциплин известно, что часть хронических заболеваний больного вызвана необходимостью обеспечения функционирования всей социальной системы, частью которой он является? Как проверить? А просто задайте себе вопрос: «Что будет, если больной выздоровеет?».
2. Что будет, если больной выздоровеет?
Представьте себе ситуацию, где вместе с журналистскими «расследованиями» и телевизионными «поединками» и разными «шоу», появятся (может быть в нетрадиционной форме и ее носителе) научно обоснованные конкурирующие объяснения социальных механизмов этих «информационных поводов». Например, событий в Кущевской, «перегибов» в системе образования, научные социологические прогнозы на результаты реформ в здравоохранении, аграрной сфере и проч. Причем эта экспертиза будет никак не связана и не ангажирована СМИ, политическими партиями и гос.структурами, хотя это выглядит нереальным. Ведь никто не требует от «программы» научно обосновать «выборку экспертов». Там сидят люди, которые, по мнению, журналистов. «адекватны теме» и могут «осветить», но кто кроме них, проверял, чему они «адекватны», в каких ответах заинтересованы, если отбросить их должности, звания и проч.
Что, например, произойдет, если «выздоровеет» промышленная и сельская социология. Рабочие группы профессиональных исследователей займутся долговременными, сравнительными и масштабными исследованиями социальных проблем производственных коллективов, с задачами отличными от задач организационного менеджмента или службы по работе с персоналом этих предприятий. Это ведь потребует для проведения ресурсов, которыми не располагают сегодняшние «полупрозрачные» фонды и постановок таких задач, которые сегодня научные «фонды» не поддерживают? Или я просто этого не знаю, может есть такие «фонды»? Дайте адрес.
Представим еще утопию, где социологи-исследователи в разных точках РФ по единой академической программе вдруг займутся включенным наблюдением за социальной ситуацией внутри предприятий, в городе, деревне, в нефтедобывающих регионах?.
Что получится, когда люди, обученные работе с труднодостижимыми информантами, будут брать глубинные интервью у компетентных экспертов не для решения маркетинговых задач продвижения товаров и услуг коммерческими структурами, а для понимания сути происходящих процессов в обществе в фундаментальном смысле. Причем в академическом режиме, не зависящем от текущего политического момента?
3. Разве мы не исследуем?
Конечно, это и сейчас делается в тех формах и масштабах, которые позволяют обстоятельства. Но в какой мере эти исследования объясняют нашу социальную реальность, востребованы ли они теми, кто нуждается в таком научном знании?
На методической конференции такие вопросы проходят вскользь. Но метафора, что наши реформаторы похожи на самолет МЧС, который влетает в туман с барахлящими приборами навигации, на мой взгляд, вроде бы обозначалась не раз. Все ли дело тут в несостоятельности социологических методов изучения социума, которые неверно показывают «курс» и «высоту полета»?
4. В чем вина методов?
Виноваты ли методы, если мы до сих пор не придем к согласию относительно официальных и неофициальных данных по вопросам о том, например, сколько же у нас потребителей наркотиков, что происходит с семейным бюджетом жителей села и города в разных регионах. Что произошло с ценностными платформами населения за 20 лет рыночной экономики?
Нужны ли для этого новые методики исследования или достаточно профессионально овладеть тем инструментарием, который достался по наследству от прежних поколений исследователей? Эти вопросы ставились по ходу дискуссий.
Ответ, если я правильно понял, был противоречив. Получается, что типичный портрет современного социолога представлен специалистом, который равно плохо знает, как «воевали отцы и деды» и куда продвинулся методный арсенал сегодня.
Основная проблема – социолог в вузе плохо знает свое ремесло на уровне умение «что-то делать руками», но обучен много и правильно говорить о методах, может даже устроить демонстрацию на учебных примерах, включая и современные подходы.
Социолог-практик, наоборот, свое ремесло знает, но методической рефлексии не обучен. На вопросы о том, что я делаю и в чем смысл того, что я делаю, нужно ли это менять и как, времени и сил не хватает или еще чего-то.
5. Как распорядиться знанием?
Другой вопрос. Сегодня вряд ли кто-то из серьезных экспертов рискнет публично сказать, с какого рода интерпретациями и анализом, полученных «не фильтрованных и не отлакированных» данных мы можем столкнуться, какие гипотезы и прогнозы будут выдвинуты на этой основе, проявление какой политической воли это все потребует?
Особенно, если это будет касаться, социума «второй, неформальной России»? Кто, как и для чего воспользуется этим знанием? Есть ли у нас механизм использования этих знаний на пользу обществу, а не во вред ему?
Есть исторические аналогии. Правительство большевиков нищей Страны Советов, осознав задачу поиска ресурсов в стране для ускоренной индустриализации, в частности, оценки экономического потенциала крестьянства, институционально возрождает и совершенствует методологию земской статистики и уже в 1922-1923 гг. С.Г. Струмилин осуществил первое демографо-социологическое обследование бюджета времени рабочих и крестьян. Мы теперь знаем, как и кем это было использовано для народнохозяйственного планирования.
6. Ради какой идеи?
Вот для круга понимания и решения этих задач нужны и социологические методы и научные центры в виде НИУ, АН и исследователи-социологи. С точки зрения полевого исследователя задача, которую называют поиском национальной идеи, формулируется моими респондентами в общем виде достаточно незатейливо в виде вопроса: «Как разумно распорядиться немереными природными и человеческими ресурсами нашей страны в интересах всех слоев населения?»
Решусь на смешную гипотезу. Пока правительство плотно решает на практике парадоксальный вопрос: «Как накормить бедных, не слишком утесняя богатых?» - с развитием академической социологии в широких масштабах придется подождать. Ее нишу исследователя общества, будут пытаться занять маркетологи, политтехнологи, журналисты, психологи и астрологи, менеджеры по персоналу и специалисты по организационному консалтингу.
Мы будем обречены на мелкотемье и нерепрезентативность осмысления социальных практик, объяснительных моделей и прогнозов социальных феноменов. Университетская социология будет продолжать быть объективно оторванной от реального «поля» и заточена под расширенное воспроизводство преподавателей социологии, типа «чтобы были».
7. Маркетинг ставит фундаментальные задачи?
Эта моя гипотеза отчасти нашла подтверждение, когда я для сравнения отправился на секцию «Методы исследования рынков». Вот где, как сказал бы поэт, бьется пульс методической мысли! В помине нет плача о разрыве теории и практики. Наоборот, здесь только и слышишь, что нужно решать фундаментальные вопросы теоретических концептов, связанных с методологией он-лайн опросов, этнографией, статистикой, анализом социологических данных, которые при столкновении с реальностью «поля» не работают и проч.
Раздаются революционные призывы о том, что хватит повторять «зады» западных методистов. Пора заняться разработкой собственных количественных и качественных методов исследования полностью адаптированных и адекватных нашей родной реальности.
То, что здесь заняты живым делом, свидетельствует уровень «полета мечты», когда стремятся заглянуть в методическое будущее, доходя до фантастических проектов массового «окольцовывания» респондентов, «чтения их потребительских мыслей на расстоянии» и прочего безумия, из которого, как известно со времен Нильса Бора, рождаются прорывные теории.
Однако, учитывая конвеерный характер их деятельности, трудно представить, каким образом они смогут заниматься методической рефлексией, ставить некоммерческие эксперименты и т.п. Этим традиционно занималась «университетская наука». А может быть уже могут?
8. А что же «университетская социология»?
Здесь широкая палитра ответов на этот вопрос мне представилась уникальной возможностью общения с вузовскими преподавателями социологии, которые ежегодно приезжают из всех регионов РФ и даже СНГ на курсы повышения квалификации при ЦСПО ИС РАН и принимают участие в моей «школе».
Здесь мы можем услышать, что на типичной кафедре социологии даже физического пространства для проведения исследований трудно разглядеть невооруженным глазом. «Горловая» нагрузка преподавателя + нестабильное материальное стимулирование исследовательской деятельности дает возможность только единицам, наделенных уникальными ресурсами, заниматься исследованиями, на базе которых они могут построить учебный курс.
Но это уже другая тема и об этом в другой раз.
среда, 23 февраля 2011 г.
Заметки о 4-ой Байкальской школе социальных исследований 2010
Занимательная социологическая орнитология «по байкальски» (заметки о Байкальской школе социальных исследований 2010) .
Недавно, получил в подарок от Жана Радвани, директора франко-российского центра трогательный фильм Тима Рожанского о 4-ой Байкальской школе социальных исследований, устроенной на острове Ольхон, что в центре Байкала, горячо любимом мною иркутским ЦНСИ и названной выше французской организацией по сближению наших культур.
Хорошее, сделанное без пафоса документальное кино как ничто оживляет память. Мелькнули кадры «острова чаек» и я вспомнил свою ассоциацию, которая меня тогда на миг позабавила и, которую я мигом забыл в калейдоскопе новых впечатлений (Байкал, как известно, место, где есть чему впечатляться).
Контекст рождения ассоциации такой: Нам для проветривания мозгов, утомленных содержательной программой школы, устроили прогулку по Байкалу на прогулочном катере. Проходили мимо острова, населенного колонией чаек. По плану туристического маршрута полагалось кормить чаек специально припасенными кусками хлеба. Приглядевшись можно было увидеть, что они принадлежат к разным видам. Они не столько отличались по размерам и цвету, сколько поведением, своими криками, способами ловли подачек туристов. Один самый крупный вид как самолеты- истребители носились над нами, пытаясь на лету поймать куски хлеба, которые мы кидали с борта, другие пикировали на воду, куда эти куски падали, третьи, помельче, даже приспособились нырять за ними, а четвертые, так и остались на своем островке, безразлично наблюдая со скальной высоты за суетой собратьев по добыванию корма, очевидно презирая попрошаек.
У меня возникла ассоциация, что участники Байкальской школы были на этом Ольхоне тоже своеобразной колонией птиц, , не похожей на местные виды своим поведением и своим курлыканием. Как будто-то бы они существа из другого мира, но не от мира сего, потому что этот мир они знают не только как его обитатели, умеющие как все вокруг страдать и наслаждаться, драться и умирать, но и как его исследователи, пытающиеся понять, как он устроен и зачем именно так.
Даже, если это их «курлыкание» подчас было невнятно, неуклюже, когда вместо адекватных теме звуков приходилось хлопать крыльями ( я увидел себя в этом фильме постоянно размахивающим руками, мне явно не хватало слов для выражения мыслей), сразу понятно, что эти птицы другого полета (не в смысле высоты и дальности), просто они не для этих скал, не для этого озера. Вообще, это перелетная стая. И подумал, а куда полетят дальше эти птицы и зачем, и где собственно их Дом. Если они разлетятся в разных направлениях, по разным кафедрам своих вузов и будут сидеть там, как тоскливые дятлы, долбя студентам диктанты, на тему социология религии, молодежи, политики, организации, то они вроде бы и не стая и не одного вида.
С другой стороны, если они будут там курлыкать «по байкальски» и мечтать о другом полете, то это уже история про гадкого утенка, который уже увидел своих лебедей.
А может, они там уже у себя имеют свой «маленький Ольхон» или начали его выращивать, тогда Ольхон – реальное ежегодное место встречи перелетных птиц «одного полета»?
Вот такая занимательная социологическая орнитология рождается под влиянием магического воздействия Байкала :)
Недавно, получил в подарок от Жана Радвани, директора франко-российского центра трогательный фильм Тима Рожанского о 4-ой Байкальской школе социальных исследований, устроенной на острове Ольхон, что в центре Байкала, горячо любимом мною иркутским ЦНСИ и названной выше французской организацией по сближению наших культур.
Хорошее, сделанное без пафоса документальное кино как ничто оживляет память. Мелькнули кадры «острова чаек» и я вспомнил свою ассоциацию, которая меня тогда на миг позабавила и, которую я мигом забыл в калейдоскопе новых впечатлений (Байкал, как известно, место, где есть чему впечатляться).
Контекст рождения ассоциации такой: Нам для проветривания мозгов, утомленных содержательной программой школы, устроили прогулку по Байкалу на прогулочном катере. Проходили мимо острова, населенного колонией чаек. По плану туристического маршрута полагалось кормить чаек специально припасенными кусками хлеба. Приглядевшись можно было увидеть, что они принадлежат к разным видам. Они не столько отличались по размерам и цвету, сколько поведением, своими криками, способами ловли подачек туристов. Один самый крупный вид как самолеты- истребители носились над нами, пытаясь на лету поймать куски хлеба, которые мы кидали с борта, другие пикировали на воду, куда эти куски падали, третьи, помельче, даже приспособились нырять за ними, а четвертые, так и остались на своем островке, безразлично наблюдая со скальной высоты за суетой собратьев по добыванию корма, очевидно презирая попрошаек.
У меня возникла ассоциация, что участники Байкальской школы были на этом Ольхоне тоже своеобразной колонией птиц, , не похожей на местные виды своим поведением и своим курлыканием. Как будто-то бы они существа из другого мира, но не от мира сего, потому что этот мир они знают не только как его обитатели, умеющие как все вокруг страдать и наслаждаться, драться и умирать, но и как его исследователи, пытающиеся понять, как он устроен и зачем именно так.
Даже, если это их «курлыкание» подчас было невнятно, неуклюже, когда вместо адекватных теме звуков приходилось хлопать крыльями ( я увидел себя в этом фильме постоянно размахивающим руками, мне явно не хватало слов для выражения мыслей), сразу понятно, что эти птицы другого полета (не в смысле высоты и дальности), просто они не для этих скал, не для этого озера. Вообще, это перелетная стая. И подумал, а куда полетят дальше эти птицы и зачем, и где собственно их Дом. Если они разлетятся в разных направлениях, по разным кафедрам своих вузов и будут сидеть там, как тоскливые дятлы, долбя студентам диктанты, на тему социология религии, молодежи, политики, организации, то они вроде бы и не стая и не одного вида.
С другой стороны, если они будут там курлыкать «по байкальски» и мечтать о другом полете, то это уже история про гадкого утенка, который уже увидел своих лебедей.
А может, они там уже у себя имеют свой «маленький Ольхон» или начали его выращивать, тогда Ольхон – реальное ежегодное место встречи перелетных птиц «одного полета»?
Вот такая занимательная социологическая орнитология рождается под влиянием магического воздействия Байкала :)
Почему наши туристы не боятся египетских акул.
Почему наши туристы не боятся египетских акул. (альтернативная версия)
В программе «Дежурный по стране» один из современных наиболее оригинальных и мощных социальных философов в нашей стране, который давно и грамотно позиционирует себя как юмориста ( ведь у нас «поэт больше чем поэт») , двинул гипотезу о том, почему наши туристы не покидают морской курорт, не страшась ни акул, ни беспорядков от народного египетского гнева против своего правительства. По его версии, страсти египетские не пугают наших людей, потому что здесь, в России условия не лучше, да еще и холоднее.
У меня появилась другое объяснение, связанное не с объективными условиями среды обитания, а как это принято говорить, с человеческим фактором. Вот мой кейс:
Событие произошло в поезде Москва - Саратов. В купе, кроме меня еще трое. Дама непреклонного возраста, отдыхавшая в Египте. Менеджер, оплакивающий свой перевод из Москвы в регион, посредством здоровенной фляжки с Хенесси. Молодой человек, который забрался на верхнюю полку, где сразу вступил в тесную связь, то ли с ридером, то ли с Айпэдом (снизу не разглядеть) и более ничем не интересовался.
Сначала все развивалась по ожидаемой схеме. Дама стала непринужденно делиться своими впечатлениями о поездке, менеджер предложил всем Хенесси, я тоже что-то вякал про Калифорнию, где встречал у сына Новый год. Короче, было привычно и хорошо.
Обычно спокойный сценарий купейной тусовки случайных попутчиков сломал, но очень оживил мой невинный вопрос про «черные флаги» на пляже и правда ли , что наши туристы, купались не боясь акул.
Дама как-то легко и несколько снисходительно ответила: «А что бояться, я сама купалась, НАС ЖЕ ТАМ МНОГО БЫЛО!»
Мы с менеджером застыли, наши нижние челюсти брякнулись о стол. Дама, подогретая нашим вниманием и Хенесси, не на шутку раздухарилась и продолжила: «Чего удивляетесь, знаете, сколько я мечтала об этом отдыхе, в чем себе отказывала, чтобы денег нормально было, да мне, да я….. Сказать, что пришлось, чтобы шеф отпустил, сказать?!
- Черные флаги….., да я любому, кто меня бы остановил этот черный флаг в ж.. засунула!!!.
- А акула?
- И акуле тоже!
Мы с менеджером переглянулись, он как-то очень трезво и тихо пробурчал: «Да, на этом курорте еще надо посмотреть, кто опаснее, а то акулы, акулы…»
В программе «Дежурный по стране» один из современных наиболее оригинальных и мощных социальных философов в нашей стране, который давно и грамотно позиционирует себя как юмориста ( ведь у нас «поэт больше чем поэт») , двинул гипотезу о том, почему наши туристы не покидают морской курорт, не страшась ни акул, ни беспорядков от народного египетского гнева против своего правительства. По его версии, страсти египетские не пугают наших людей, потому что здесь, в России условия не лучше, да еще и холоднее.
У меня появилась другое объяснение, связанное не с объективными условиями среды обитания, а как это принято говорить, с человеческим фактором. Вот мой кейс:
Событие произошло в поезде Москва - Саратов. В купе, кроме меня еще трое. Дама непреклонного возраста, отдыхавшая в Египте. Менеджер, оплакивающий свой перевод из Москвы в регион, посредством здоровенной фляжки с Хенесси. Молодой человек, который забрался на верхнюю полку, где сразу вступил в тесную связь, то ли с ридером, то ли с Айпэдом (снизу не разглядеть) и более ничем не интересовался.
Сначала все развивалась по ожидаемой схеме. Дама стала непринужденно делиться своими впечатлениями о поездке, менеджер предложил всем Хенесси, я тоже что-то вякал про Калифорнию, где встречал у сына Новый год. Короче, было привычно и хорошо.
Обычно спокойный сценарий купейной тусовки случайных попутчиков сломал, но очень оживил мой невинный вопрос про «черные флаги» на пляже и правда ли , что наши туристы, купались не боясь акул.
Дама как-то легко и несколько снисходительно ответила: «А что бояться, я сама купалась, НАС ЖЕ ТАМ МНОГО БЫЛО!»
Мы с менеджером застыли, наши нижние челюсти брякнулись о стол. Дама, подогретая нашим вниманием и Хенесси, не на шутку раздухарилась и продолжила: «Чего удивляетесь, знаете, сколько я мечтала об этом отдыхе, в чем себе отказывала, чтобы денег нормально было, да мне, да я….. Сказать, что пришлось, чтобы шеф отпустил, сказать?!
- Черные флаги….., да я любому, кто меня бы остановил этот черный флаг в ж.. засунула!!!.
- А акула?
- И акуле тоже!
Мы с менеджером переглянулись, он как-то очень трезво и тихо пробурчал: «Да, на этом курорте еще надо посмотреть, кто опаснее, а то акулы, акулы…»
среда, 9 февраля 2011 г.
Пути России 2011: заметки о междисциплинарности
О междисциплинарности на Путях России 2011
Мне кажется, что полевого исследователя должна беспокоить ситуация, когда высказываются достаточно неочевидные вещи, но аудитория никак на них не реагирует, все проходит гладко, без вопросов на уточнение или попытки дискуссии. То ли это были ритуальные заклинания, на которые никто уже не обращает внимания, то ли говориться о том, что само собой разумеется, и не нуждается в аргументах.
У меня возникло пару причин для такого беспокойства:
1. Во-первых, это действительно ритуальное заклинание, которые произносили многие участники конференции о важности междисциплинарного подхода и то, что конференция является в России главным заповедником этой междисциплинарности. Спорить не буду, но меня беспокоит полярность этих высказываний.
На одном полюсе настоятельный и страстный призыв, чтобы социологи понимали историю, а экономисты психологию, радостное оживление по поводу того, что демографы выступают как философы, а географы как экономисты и т.п. Создается впечатление, что внутри этих дисциплин уже утрачена надежда, что историки сами способны понять историю, а экономисты экономику и т.д.
На другом полюсе, это представление, что междисциплинарность уже сама собой обеспечена тем, что в одном помещении будут собраны представители разных дисциплин, которые обменяются экспертизой по условно - общей теме.
Взгляд смежных дисциплин на твой предмет вещь полезная и необходимая – это докса, но никто за нас не сделает нашу работу. Один только А. Филиппов у которого доклад был наиболее, на мой взгляд, междисциплинарный сразу обозначил границы своей дисциплины, честно признавшись, что он не историк, хотя для своих выводах о природе полицейского государства и возможности его укоренения в России сегодня, продемонстрировал такие навыки поиска и анализа исторических данных, которым может позавидовать не один историк.
Мне хорошо понятна такая позиция в отношении междисциплинарного подхода. Я имел честь работать в междисциплинарном проекте Теодора Шанина и Виктора Петровича Данилова, где 4 года социологи, экономисты, географы и историки работали на одну общую задачу. Виктор Петрович, один из лучших специалистов по истории крестьянства на всю жизнь решил мне проблему с моей идентичностью как историка, когда сподобил меня на 3 месяца в областной архив, собирать документы о событиях периода раскулачивания в том селе, где мы работали. Я чрезвычайно быстро понял много вещей об этой дисциплине, связанных с понятием документа и шахтерской рутиной их полевой работы. До меня как-то дошло, что в результате этой рутинной деятельности и еще многих вещей, связанных с базовым образованием у тебя вырабатывается особый способ мышления, адекватный этой профессии. И понял я, что таким способом мышления не обладаю, о чем прямо признался В.П. и, сказал, чтобы я на него в этом плане не очень рассчитывал. Его реакция меня поразила, он бурно возрадовался, за что-то меня сильно зауважал и стал активно помогать. Сейчас могу сказать, что я бы без него мало бы, что понял в социальных механизмах сельской общины, колхоза, кооперации и т.п., причем именно как социолог.
Другим взглядом на междисциплинарность меня вооружил в конце 90-х В.В. Радаев, который в проекте по социальным сетям города и села продемонстрировал способ мышления, который не являлся ни социологическим, ни экономическим, а чем-то третьим, но не «между». Это было названо экономической социологией, которая предполагала профессиональное владение инструментами обоих дисциплин, рутинной практикой их использования, но там было еще что-то свое, что не позволяло сводить все к механическому соединению экономики и социологии. Это как с амфибиями. Они могут быть как простым самолетом с поплавками, так и отдельным аппаратом, специально созданным для особых задач, вообще не похожим на самолет (судно на воздушной подушке).
К какому классу аппаратов относиться наши междисциплинарные «Пути России» меня беспокоит.
2. Вторая причина беспокойства связана с обвинением Б.Каргалицким социологического опросного инструментария в безнадежной ущербности как метода, способного помочь понять протестные настроения граждан. Аргументация состояла из двух незатейливых тезисов:
1) Вербальный ответ в анкете на вопрос о том, будете ли Вы участвовать в митингах
и прочих формах гражданского активизма – есть только вербальный ответ и никакого отношения к реальным действиям граждан не имеет. Стало быть, не обладает прогностическим потенциалом и бесполезен.
2) Второй аргумент связан с искренним изумлением, почему результаты опросов на этот счет даже двух самых известных и авторитетных «опросных фирм» могут сильно расходиться между собой.
Меня беспокоит не методологический пафос вопроса, который действительно давно является традиционным предметом методической рефлексии в социологии. Беспокоит молчание аудитории, где могли сидеть полстеры. Ну, хотя бы уточнили, что имеется в виду. Спросили бы невинно, как они любят, докладчика, удивляет ли его, что часть людей, которые дали письменное подтверждение своего участия в конференции не пришли, а кто-то все таки пришел, а те, кто отказался, все же сидят в зале. Может быть все- таки , большинство, кто согласился, пришли, а отказался – нет? А он сам, что отказался выступить с докладом, а потом передумал и выступил?
Или докладчик так же предлагает двум медицинским светилам, которые выдали одному и тому же больному разные диагнозы прекратить собирать анамнез, задавая дурацкие вопросы об их самочувствии и выбросить в окно стетоскопы, томографы, закрыть лабораторию по анализу крови и т.п.?
Вопросов не было. Я не полстер, ждал. Думал, что сейчас более компетентные коллеги по цеху включаться. Нет, не включились, а почему? Их там не было? Посчитали, что это не предмет для серьезной дискуссии? Но ведь господин Каргалицкий, мог иметь ввиду, что-то весьма определенное и конструктивное. А ведь он представлял как раз взгляд другой дисциплины, может быть, призывал к междисциплинарному обсуждению этой проблемы. Но это оказалось не интересно. Это меня беспокоит.
Мне кажется, что полевого исследователя должна беспокоить ситуация, когда высказываются достаточно неочевидные вещи, но аудитория никак на них не реагирует, все проходит гладко, без вопросов на уточнение или попытки дискуссии. То ли это были ритуальные заклинания, на которые никто уже не обращает внимания, то ли говориться о том, что само собой разумеется, и не нуждается в аргументах.
У меня возникло пару причин для такого беспокойства:
1. Во-первых, это действительно ритуальное заклинание, которые произносили многие участники конференции о важности междисциплинарного подхода и то, что конференция является в России главным заповедником этой междисциплинарности. Спорить не буду, но меня беспокоит полярность этих высказываний.
На одном полюсе настоятельный и страстный призыв, чтобы социологи понимали историю, а экономисты психологию, радостное оживление по поводу того, что демографы выступают как философы, а географы как экономисты и т.п. Создается впечатление, что внутри этих дисциплин уже утрачена надежда, что историки сами способны понять историю, а экономисты экономику и т.д.
На другом полюсе, это представление, что междисциплинарность уже сама собой обеспечена тем, что в одном помещении будут собраны представители разных дисциплин, которые обменяются экспертизой по условно - общей теме.
Взгляд смежных дисциплин на твой предмет вещь полезная и необходимая – это докса, но никто за нас не сделает нашу работу. Один только А. Филиппов у которого доклад был наиболее, на мой взгляд, междисциплинарный сразу обозначил границы своей дисциплины, честно признавшись, что он не историк, хотя для своих выводах о природе полицейского государства и возможности его укоренения в России сегодня, продемонстрировал такие навыки поиска и анализа исторических данных, которым может позавидовать не один историк.
Мне хорошо понятна такая позиция в отношении междисциплинарного подхода. Я имел честь работать в междисциплинарном проекте Теодора Шанина и Виктора Петровича Данилова, где 4 года социологи, экономисты, географы и историки работали на одну общую задачу. Виктор Петрович, один из лучших специалистов по истории крестьянства на всю жизнь решил мне проблему с моей идентичностью как историка, когда сподобил меня на 3 месяца в областной архив, собирать документы о событиях периода раскулачивания в том селе, где мы работали. Я чрезвычайно быстро понял много вещей об этой дисциплине, связанных с понятием документа и шахтерской рутиной их полевой работы. До меня как-то дошло, что в результате этой рутинной деятельности и еще многих вещей, связанных с базовым образованием у тебя вырабатывается особый способ мышления, адекватный этой профессии. И понял я, что таким способом мышления не обладаю, о чем прямо признался В.П. и, сказал, чтобы я на него в этом плане не очень рассчитывал. Его реакция меня поразила, он бурно возрадовался, за что-то меня сильно зауважал и стал активно помогать. Сейчас могу сказать, что я бы без него мало бы, что понял в социальных механизмах сельской общины, колхоза, кооперации и т.п., причем именно как социолог.
Другим взглядом на междисциплинарность меня вооружил в конце 90-х В.В. Радаев, который в проекте по социальным сетям города и села продемонстрировал способ мышления, который не являлся ни социологическим, ни экономическим, а чем-то третьим, но не «между». Это было названо экономической социологией, которая предполагала профессиональное владение инструментами обоих дисциплин, рутинной практикой их использования, но там было еще что-то свое, что не позволяло сводить все к механическому соединению экономики и социологии. Это как с амфибиями. Они могут быть как простым самолетом с поплавками, так и отдельным аппаратом, специально созданным для особых задач, вообще не похожим на самолет (судно на воздушной подушке).
К какому классу аппаратов относиться наши междисциплинарные «Пути России» меня беспокоит.
2. Вторая причина беспокойства связана с обвинением Б.Каргалицким социологического опросного инструментария в безнадежной ущербности как метода, способного помочь понять протестные настроения граждан. Аргументация состояла из двух незатейливых тезисов:
1) Вербальный ответ в анкете на вопрос о том, будете ли Вы участвовать в митингах
и прочих формах гражданского активизма – есть только вербальный ответ и никакого отношения к реальным действиям граждан не имеет. Стало быть, не обладает прогностическим потенциалом и бесполезен.
2) Второй аргумент связан с искренним изумлением, почему результаты опросов на этот счет даже двух самых известных и авторитетных «опросных фирм» могут сильно расходиться между собой.
Меня беспокоит не методологический пафос вопроса, который действительно давно является традиционным предметом методической рефлексии в социологии. Беспокоит молчание аудитории, где могли сидеть полстеры. Ну, хотя бы уточнили, что имеется в виду. Спросили бы невинно, как они любят, докладчика, удивляет ли его, что часть людей, которые дали письменное подтверждение своего участия в конференции не пришли, а кто-то все таки пришел, а те, кто отказался, все же сидят в зале. Может быть все- таки , большинство, кто согласился, пришли, а отказался – нет? А он сам, что отказался выступить с докладом, а потом передумал и выступил?
Или докладчик так же предлагает двум медицинским светилам, которые выдали одному и тому же больному разные диагнозы прекратить собирать анамнез, задавая дурацкие вопросы об их самочувствии и выбросить в окно стетоскопы, томографы, закрыть лабораторию по анализу крови и т.п.?
Вопросов не было. Я не полстер, ждал. Думал, что сейчас более компетентные коллеги по цеху включаться. Нет, не включились, а почему? Их там не было? Посчитали, что это не предмет для серьезной дискуссии? Но ведь господин Каргалицкий, мог иметь ввиду, что-то весьма определенное и конструктивное. А ведь он представлял как раз взгляд другой дисциплины, может быть, призывал к междисциплинарному обсуждению этой проблемы. Но это оказалось не интересно. Это меня беспокоит.
Подписаться на:
Сообщения (Atom)