четверг, 24 ноября 2011 г.

Лестница профессиональной компетентности в социологии

В Калифорнии, в центре новой золотой лихорадки по добыче IT- продуктов, который называется Кремниевой долиной, я столкнулся с интересным феноменом умолчания своей ученой степени перед работодателями и заказчиками. Некоторые наши российские айтишники, трудящиеся в их бесчисленных «стартапах», стирают со своих визиток намеки на ученую степень. Причины вполне рациональны. Это проблема переквалификантов и недоквалификантов. Ты либо слишком умный для этой работы или при проверке выясняется, что не вписываешься в их формат необходимых компетенций, который у них стоит за понятием PhD.

Почему-то самые наглядные метафоры о профессиональной компетентности связаны с медициной.
В коридорах поликлиник, на работе и среди родственников и друзей вы можете встретить людей, которые ошеломляют широтой медицинских знаний. Свободное владение специальной терминологией, перечисление симтоматики заболеваний, уверенная постановка диагноза, знание ведущих специалистов и клиник, создает впечатление, что перед вами опытный проктолог, психиатр и т.п. Эти люди являются кошмаром лечащих врачей. Они знают все, за исключением маленького нюанса – лечить не умеют.

Причина очевидна: они не владеют рутинными практиками этой профессии, ремеслом врачевателя, который постепенно выращивается в анатомичках, ночных дежурствах в отделениях больниц, в заботах о тебе опытных учителей и наставников, в зубрежках атласов на латыни, в ужасе и отчаянии после неудачного лечения своего больного и эйфории после правильно поставленного диагноза и удачного выздоровления пациента, в которое сам до конца не верил и т.п. и т.д .

Это лестница компетенции, где перепрыгивание через ступеньки рутины ремесла порождает опасных мутантов, разрушающих профессиональное сообщество, превращающих дисциплину в любительское занятие, где все решает туристический интерес к теме, поверхностные знания и удачная имитация владения профессиональными терминами и инструментами.

Прозрачность границ нашей гуманитарной дисциплины и естественная вовлеченность в ее практики населения рождает иллюзию квазикомпетентности. Все мы психологи, политики, историки, педагоги, социологи и т.п.
Но, как ни странно, не все мы летчики, хирурги, органисты (никогда не видел самоучителя игры на органе) и физики-ядерщики.

В социологии специалист, который в процессе своего студенчества, учебной практики, аспирантуры и даже докторантуры сразу перепрыгнул несколько ступеней рутинных элементов ремесла, связанных с собственным длительным опытом исследовательской работы по теме, сразу в преподаватели, доценты и профессора, будет обречен «торговать игрушками и сувенирами» своей профессии.

Не нужны дискуссии, чтобы оценить качество специалиста, если ему «повезло» получить степень через «договорную защиту», через «учебное исследование для галочки», через публикацию для публикации и т.п. Аналогия с «договорниками» в футболе и последствия их для спорта и спортсменов очевидны. На «договорняки» не ходят болельщики. На симулякры защит диссертаций не ходят ученые и студенты.

Сувенирный отбойный молоток шахтера, игрушечное пианино, деревянный меч, все понимают - это необходимо для представления о профессии, для пробуждения интереса к ней. Но этого недостаточно для ее освоения. Для этого нужны рабочие инструменты и навыки пользования ими. После тренажера, тебя пересадят в настоящий автомобиль и самолет – там начинается реальная практика.

В социологическом образовании с этим проблемы, но поиск новых форматов и методов профессионального обучения не прекратился. Я знаю замечательных исследователей, обладающих редкой способностью осознания своей компетенции и к передаче своего опыта и знаний. Даже есть новые инновационные системы обучения.

Может быть, нужны площадки для обобщения и осмысления этого опыта подготовки социологов-исследователей? Вроде бы они есть. Это профессиональные журналы, есть блоги и форумы, есть заинтересованные специалисты, есть летние школы по методам, семинары, мастер-классы.

Короче, кажется, что есть все, но мы теряем рынок спроса на профессиональную компетенцию в академических исследованиях, на социологию как профессиональное ремесло (маркетинг, работа с персоналом и политтехнология – отдельная тема).

Может этот товар сегодня не нужен?

вторник, 22 ноября 2011 г.

Исследовательская рефлексия в глубинном интервью

Вопрос о том, как же на практике стать "рефлексивным исследователем", в моей почте стал частым гостем. Хочу поделиться своими соображениями и пригласить к обмену опытом на сей счет.

Для меня процесс исследовательской рефлексии – это «маятниковое качание»
или искусство постоянной смены собственной позиции, перехода от роли
главного действующего лица изучаемого процесса к роли отстраненного
наблюдателя, в том числе и наблюдателя за самим собой. Это также
«качество исследователя, которое позволяет ему приближаться или же
абстрагироваться, отдаляться от исследовательской темы», как мне указали в одном письме.

Однако, чтобы на практике, осуществить это методическое указание социолог должен в глубинном интервью превратиться в трансформер. Т.е. он, как герой детских мультиков должен обладать способностью к перевоплощению из интервьюера – в наблюдателя за процессом коммуникации с респондентом со стороны, а из наблюдателя со стороны превратиться в наблюдателя за собой. И обратно и так много раз.

Кто это может делать естественным образом? Как этому можно научиться?
Легко и «естественно» это могут делать только шизофреники с диагнозом раздвоение личности или параноики, способные постоянно следить за самим собой, а также герой популярной песни бывшего солиста "Секрета" Максима Леонидова, который мог «оглянуться посмотреть, не оглянулась ли она, чтоб посмотреть, не оглянулся ли я».

Как же этому можно научиться, без риска попасть в клинику?

Решение это видится многими сторонниками новых подходов в рефлексивности как особом искусстве исследователя, позволяющем осознавать субъективизм, определять его рамки, «контекстуализировать» получаемое в ходе исследования знание.

Здесь предлагают освоить два важных умения.
C одной стороны – умение позиционироваться: выбирать
теоретический подход-перспективу, осознавать свою позицию в
исследовательской практике как социальном действии и все
контексты и уметь действовать с точки зрения выбранной позиции.

С другой стороны – умение абстрагироваться, оценивать свое
участие в исследовании с точки зрения «социально других» и себя
как «социально другого» или умение «децентрировать» себя как
исследователя.

Мне трудно судить, как это происходит на практике у обладателей этих умений. Мы же повышаем свою рефлексивность с помощью наших "длинных столов", где проговариваем друг другу свою позицию в интервью, свои интерпретации поведения респондента, свои гипотезы и проч. Получая обратную связь на эту свою рефлексию, получаем некую тренировку в "вытаскивании внутреннего диалога" и представление о многообразии интерпретаций твоего собственного опыта, которые дают коллеги. Это приводит к определенному пониманию своего индивидуального исследовательского стиля.

У нас даже есть забавная классификация этих стилей. например, "фактолог", "эмпат", "удачный попутчик", "психотерапевт", "институционалист", "программист" и т.п. Это проявляется в вопросах, которые задает исследователь, в его способах объяснения поведения респондента, мотивах и т.п.

Знание своего исследовательского стиля, на мой взгляд, очень помогает в развитии рефлексии.

четверг, 18 августа 2011 г.

Профессиональная идентичность (случай в поле).

В начале августа проводил глубинное интервью у одного из известных московских адвокатов. Тема была связана с благотворительностью и активном участии состоятельных людей в деятельности религиозных организаций.

Начало беседы не предвещало ничего хорошего. Он сказал, что да, он в курсе цели визита, но у него всего 20 мин, клиенты ждут, давайте быстрее свои вопросы, которые заготовлены для встречи. Когда я сказал, что у меня таких вопросов нет, я пришел за его экспертным мнением по поводу возникшей ситуации в организации, выслушаю все, что он сам считает нужным сказать по этому поводу и т.п.
Он как то странно на меня посмотрел, начал говорить, я по ходу уточнял, просил объяснить, привести примеры, т.е. шла штатная процедура глубинного интервью, где есть продуманная исследователем структура беседы, ключевые вопросы, первичные гипотезы, но она присутствует в неявном виде, гибко адаптируясь к данному контексту интервью и личности информанта.

Вместо 20 мин. наша встреча длилась уже более часа при высокой активности и заинтересованности собеседника. В конце встречи, прощаясь он неожиданно извинился, сказав, что он принял меня за социолога, так как его попросили участвовать в социологическом исследовании и поэтому он хотел от меня быстрее избавиться, чтобы не терять напрасно время. А тут, оказалось, дело другое и он рад был помочь, ему было приятно познакомится и проч. Вероятно, в качестве комплимента, было сказано, что я больше похож на опытного следователя, который не грузит вопросами, а слушает, создает правильную атмосферу для беседы и по ходу выясняет интересующие его детали дела.

Не хочу поднимать разговор на тему дискредитации нашей профессии в глазах наших респондентов, где социология как проект, способный "объяснить общество" не оправдала надежд. Хочу обратить внимание на сходство наших инструментов и стратегий в получении релевантной информации в ситуации интервью с другими профессиональными группами. Однако я не проводил дознание как следователь, не собирал анамнез как врач, не консультировал как психолог, не исповедовал как священник, не брал интервью как журналист. Я работал именно как социолог, но им был не опознан. Здесь есть предмет для методологической рефлексии. Почему даже при предварительном оповещении о цели моего визита, я как социолог был неадекватен, по мнению, респондента с тем, чем мы занимались?
Трудно предположить, что адвокат сводит образ социолога к клише "человека с анкетой"? Тогда, что же произошло?

понедельник, 23 мая 2011 г.

ЛОВУШКИ ДЛЯ ИССЛЕДОВАТЕЛЯ

Наша Школа-студия – хорошая лаборатория для изучения исследовательских стилей и способов мышления. Методика «длинного стола» нацеленная на развитие методической рефлексии и актуализацию личного исследовательского опыта в ходе групповой работы дает возможность непосредственно наблюдать факторы, способствующие или препятствующие продуктивному поиску новых идей, гипотез, эффективной полевой работы, преодолению тягот рутины обработки первичных данных и их анализу.
За 5 лет работы школы-студии в Москве, Саратове и Иркутске, наблюдая за работой несколько десятков исследовательских групп за «длинным столом» можно выделить несколько факторов, которые способствуют тому, что исследование становиться событием в жизни ученого. По гамбургскому счету, таких событий всего три. Это новая идея, которая коллегам в голову еще не приходила; это выступление перед научным сообществом, которое вызвало содержательную дискуссию и, конечно, это публикация, на которую стали активно ссылаться и цитировать. Защита диссертации, получение званий, наград, премий, должностей и материальных благ – есть производное этих трех вещей, если говорить об идеальной модели успеха в науке.
Анализ нашего сравнительно небольшого опыта говорит о том, что можно назвать 50 причин, почему исследование не состоялось как событие и всего 5-6 , почему оно состоялось, даже при ограниченных ресурсах.
Назову две из них. Это ясность цели и ограниченность времени.

Ловушка цели.
Обычно, на вопрос, почему вы выбрали эту тему, предмет или объект исследования следует нормативный ответ – потому, что мне интересно.
На вопрос, а в чем конкретно ваш интерес, в одном случае мы услышим о проверке гипотезы, уникальности случая, о неком парадоксе и т.п. Т.е. о ясных целях исследования для удовлетворения научного интереса.
В другом, будут неясные разговоры о желании заняться чем-то новым для себя, о каких-то перспективных направлениях, о новых горизонтах, о малоизученности феномена и т.п.
В третьем, что это нужно для чего-то за пределами самого исследования, например, получения гранта, защиты, дали задание сверху, кушать надо и проч.
За этими интересами мы можем увидеть различные осознанные или неосознанные цели, которые во многом предопределяют результат работы.

Все названные выше вещи, вызывающие интерес к работе, сами по себе важны и необходимы для мотивации исследователя. Ловушка здесь не в том, что какие-то из их правильные, а какие-то ложные. Дело в том, что трудно, но нужно для себя правильно расставить приоритеты между этими целями и максимально их прояснить. Без этого мы рискуем тем, что не будет ни научных, ни квазинаучных результатов.
Причины три:
1) Внутренний конфликт целей (заняться «недиссертабельной» темой, потому что это интересно и защититься, т.к. это важно для…»);
2) Сама цель, блокирует исследовательскую активность (цель носит политический характер, например, получение заданного результата, игнорирование реальности, типа«если факты не подтверждают гипотезу, тем хуже для фактов» или «нужно лишь наукообразное оформление заранее известного и заказанного результата»)
3) В реальности цели нет, а есть ориентация на участие в процессе, результат не важен, «главное не цель, а дорога к цели») . Этот факт трудно осознать. Одним из его отражений является фраза, что «я только тогда могу продуктивно заниматься исследованием, когда тема мне нравится, когда мне интересно в этом капаться».

Ловушка времени
Ловушка времени состоит в том, что его всегда не хватает. Требование сознательно ограничить время для исследования выглядит парадоксально. Дело в том, что есть несколько контрпродуктивных представлений исследователей о своих ресурсах времени:
1. «Впереди еще достаточно времени, чтобы напрягаться прямо сейчас»
2. «Я наиболее продуктивен, когда нахожусь в цейтноте, под давлением обстоятельств. Подожду, когда время припрет.»
3. Если вижу, что за раз задачу не решить, непонятно, сколько времени будет нужно, я не буду начинать, подожду, может сама как-нибудь решиться или отпадет».

Следствием этих ментальных конструктов является опасная для исследователя ориентация на внешнее управление и передачу контроля над целями и временем в чужие руки.
Передача контроля - всегда передача ответственности.
От контролера ждут, что он скажет, что я тот, кто не даст вам откладывать на потом, расслабиться и забыть, что и для чего мы работаем, чему служим. Суть его миссии в понимании, что «исследователь – птица гордая и без пенделя не взлетает». Он тот, кто может организовать этот «пендель». Почему? Потому, что вы сами об этом просите и в этом нуждаетесь».
Теряется основа исследовательской работы, главное качество исследователя по Канту – «автономность мышления». Эта внутренняя независимость, которая проявляется в упрямом требовании фактов и их беспристрастном взвешивании, в умении самостоятельно расчитать необходимые ресурсы для выполнения своих задач, которые определены им самим в процессе работы над темой.

Итак, ясность цели, разумная ограниченность времени и, как следствие, самоорганизация.

пятница, 29 апреля 2011 г.

Устойчивые мифы о качественном исследовании

Вчера участвовал в спонтанно возникшей дискуссии с коллегами о наличии мифов в качественных методах. Анализ мифов о своем деле стало довольно рутинной практикой в нашей среде, которая вызывает неизменное оживление и интерес. Может это отражение потребности засвидетельствовать факт институционализации наших инструментов, т.к. любая распространенная методика исследования должна иметь свои устойчивые мифы, которые похожи на религиозные убеждения по силе веры в них и неприкасаемости для критического восприятия. В академических и научно-прикладных проектах, где используются качественные методы также циркулируют достаточное количество мифических идей о том, как надо проводить исследование. Как правило, они выглядят достаточно убедительно и привлекательно для того, чтобы возникло желание попытаться их использовать на практике. И, хотя «в поле» такие концепты создают множество проблем и способны завести исследователя в методический тупик, тем не менее, они продолжают жить своей собственной жизнью и упрямо воспроизводятся, не смотря ни на что.

К таким устойчивым мифам можно отнести идею идти в поле с «чистого листа», т.е. без предварительного библиографического поиска информации по теме исследования для прояснения сути изучаемой проблемы, без предварительных гипотез, без ключевых исследовательских вопросов и проч.
Обычно концепция «чистого листа» быстро разбивается о железное требование продуктивного полевого исследования - «ясность цели и ограниченность времени». Хотя в некоторых случаях идея идти в поле «с чистого листа » может быть эффективной, но для этого нужны особые обстоятельства. Например, а) когда у исследователя есть возможность для длительного и постепенного вживания в поле; б) когда исследователь обладает экспертными знаниями по изучаемой теме и его богатый теоретический и практический опыт может предопределить восприятие фактов («замылить взгляд»).
Вспомните, часто ли на практике у исследователя есть достаточное время для «вживания в поле» или за его плечами такой тяжелый багаж знаний и исследовательского опыта по данной теме, что нужны специальные усилия, чтобы от него освободиться на время полевых работ?

К нашему собранию мифов «из нержавейки» можно отнести веру в безграничные возможности выборки по принципу «снежного кома», которая может избавить исследователя от усилий по предварительному построению теоретической выборки, т.е. априорному представлению об объекте исследования, его основных характеристиках. Иными словами, речь идет об исследовательской процедуре на этапе «до поля», когда конструируется выборка, дающая представления о том, кто и зачем нам нужен для поиска ответов на ключевые исследовательские вопросы.
Без такой предварительной работы метод «снежного кома» может завести в тупик, связанный с масштабом и границами социальных сетей респондентов первых звеньев «кома». Например, наркоманы со стажем могут не общаться с «новобранцами» у которых другие практики потребления, другие круги общения. Эксперты называют нам своих коллег исходя из собственных критериев того, кто нужен для раскрытия темы. Число «случаев» нарастает, но глубины понимания процесса не прибавляется. Приходит осознание, что нам нужны другие носители практик, другие эксперты, а время «на поле» уже заканчивается, начинается аврал, беспорядочные метания и т.д. Кроме того, без предварительной теоретической выборки затруднительно определить место «случая» в общем дизайне исследования и понять следующий шаг. Конечно, мы помним, что предварительная выборка не догма, она может быть не адекватна реальности и понимаем, что она изначально недостаточна и может быть ошибочна, но это лучше, чем ее отсутствие.

И, наконец, нельзя не упомянуть миф, который в качественных исследованиях, видимо, сформировался под влиянием упрощенных интерпретаций центрального концепта «обоснованной теории» (мне кажется это неуклюжий перевод того, что ее авторы имели в виду). Он выражается в наивной вере исследователя в то, что для построения теории достаточно тщательно собрать и грамотно обобщить эмпирические данные полевого исследования, и она сама собой вырастет «снизу» из обнаруженных и описанных фактов.
Теории далеко не всегда вырастают из собранных артефактов, как бы они ни казались существенными и многочисленными. В противном случае, мы до сих пор бы считали, что солнце вращается вокруг земли, т.к. есть множество фактов непосредственного наблюдения за движением солнца по небу. Большинство теорий появились от столкновения традиционных концепций с противоречащими им фактами, которые исследователю удается обнаружить и сравнить с имеющимися в науке представлениями о данном феномене.

Вероятно, я не назвал еще многие из таких мифических представлений о качественных исследованиях, но с этими тремя мне приходиться постоянно сталкиваться на практике во время работы с исследователями в наших проектах.

пятница, 1 апреля 2011 г.

Спор о стандартах качества эмпирических исследований

Среди подходов к решению проблем, связанных с оценкой качества социологических исследований для меня привлекательны те коллеги, которые кроме ритуальных призывов внедрять стандарты качества, подвергать исследовательские процедуры и сами продукты внешней экспертизе и т.п., ставят эксперименты, пробуют разные инструменты оценки качества, проверяют на практике различные идеи методологического характера, т.е. тихо и без пафоса делают рутинную и необходимую методическую работу.
Например, питерские социологи из СПбГУ провели эксперимент с "внешним аудитом качества" соц. исследования. Экспериментировали на продукте "ЦИРКОНа" по изучению степени влиятельности "третьего сектора" в нашем обществе. Это был гос.заказ от ОП РФ, озабоченной на том момент (2007 г.)подготовкой Доклада о состоянии ГО в России. (Более подробно можно познакомиться в "Телескопе" №4/2010, авторы Н. Соколов, Д. Гавра, И. Задорин)
Если отбросить политические и экономические + и "-", а также последствия подобной деятельности (ведь здесь "куется" инструмент по борьбе с недобросовестными и некомпетентными социологами с одной стороны, а с другой появляется способ "загасить" опасных конкурентов на рынке борьбы за гос-е и коммерческие заказы и т.п.), то подобные работы исключительно важны для развития методологии и методики социологических исследований и развития нашего сообщества.
Наиболее доступный способ развития этой активности - это поддержка авторов подобных работ своими комментариями и предложениями, обмен разработками. Все устали от болтовни. "Культ слова" довел нас до того, что наш хлеб поедают и не давятся масс-медиа, особенно это касается академических исследований (сегодня редко увидишь социолога на теледискуссиях по острым социальным проблемам, например, я не увидел коллег по цеху на темах по реформам в образовании, проблемам с бомжами, наркоманами и проч.). В беседе с одним из представителей ТВ на вопрос типа, "а чего социолога не позвали, я знаю ребят, которые бомжей изучали, наркоманов". Ответ был такой: "Смотрел ваши (социологов. Прим.авт.) статьи по этой теме, ничего такого, чтобы я не знал и не понимал не нашел. Либо банальность в наукообразной обертке, либо плохая журналистская работа". Обидно было слышать, но и трудно найти достойные аргументы и примеры на отечественном материале, хотя, конечно, такие есть (пусть даже и в сундуках с надписью коммерческая тайна).

Но, от слов к делу. Вот, например, у нас в "школе-студии" сейчас появилась разработка на тему "выборка в качественном исследовании", так называемая "восьмиоконная" модель выборки для глубинных интервью. Это своего рода способ формализации исследовательской процедуры в качественном исследовании, которая легко и быстро ложиться в протокол исследования и является опорой для методической рефлексии исследователя, т.к. имеет достаточно внятную и наглядную логическую схему формирования выборки респондентов для глубинных интервью в конкретном исследовании.
Участники нашей школы на курсах по кач. методам в ЦСПО (социологи из разных регионов РФ), независимые эксперты (редактора журналов, полевые исследователи, в т.ч. "количественники" и даже журналисты) подтверждают, что таким способом можно уверенно оценивать и обосновывать даже такую "мутную" процедуру как выборка для качественного исследования, где традиционно трудно применять какие-либо алгоритмы. Они считают, что для внешнего эксперта более или менее становиться понятна логика отбора данных информантов или, например, почему остановились на 10 респондентах (что конкретно стоит за т.н. "насыщаемостью" ) и проч.
Не хочу сейчас думать о том, можно или нет это предлагать в стандарты или нормы при создании выборки в кач. мет., думаю, что сейчас нам нужно больше наработать подобной практики, чтобы выбрать, то что признается всеми, кто это применял как продуктивное и полезное. Многие сегодня считают, что мы сами социологи, суть работы которых, это выявление "норм" по которым живет общество, не можем понять по каким нормам, которые есть отражение наших рутинных практик исследования, мы оцениваем не только качество наших работ, но и многие другие вещи, составляющие основу нашего ремесла. А что, это не так?
Я постараюсь в ближайшее время опубликовать текст по нашим экспериментам с выборкой для ГИ, возможно в 4М, если, конечно, редакция сочтет. Пока рабочее название: "Обоснованная выборка" для обоснованной теории". Может у кого появиться желание использовать и поделиться результатом пробы. Может у кого, есть свои разработки по выборке в кач.исслед., давайте обменяемся опытом.

вторник, 15 марта 2011 г.

О V научно-практической конференции « Социологические методы в современной исследовательской практике» памяти А. Крыштановского.

По срокам конференция совпала с курсом по качественным методам в ЦСПО ИС РАН, где я уже пятый год провожу для представителей из региональных вузов «Школу- студию исследователя-качественника. Поэтому то, что услышал на этой методической конференции, причудливо совместилось с моими попытками осмыслить происходящее на курсах. Хочется быть кратким и высказываться по существу в стиле первичных кодов при анализе результатов интервью, но чувствую, будет сложно, тема многоэтажная, вопросов больше, чем ответов.
Но, если вопросы по существу, то, наверно. в этом главная заслуга конференции и Александр Олегович, насколько я его знаю, был бы доволен….

1. День сурка
Организаторы конференции делают важное дело для социологии и низкий им поклон за это. Интересные доклады, много молодых ученых и специалистов-практиков, есть и из регионов. Создается впечатление, что наша социология не стоит на месте, методически совершенствуется и развивается. Это должно радовать.

Однако, вспоминая пафос выступлений докладчиков в прошлом и позапрошлом годах, мне показалось, что происходит практически дословная повторяемость ситуации с общей оценкой уровней исследований и методической рефлексии (мелкотемье, мода на проблемные поля и методы, описание вместо объяснения, нет контроля качества, разрывы между теорией и эмпирическими данными и т.п.).
Пользуясь метафорами из обстоятельного аналитического доклада Г.Г. Татаровой можно представить отечественную социологию, как хронического больного, без достаточных средств на излечение. Вообще, пленарное заседание продемонстрировало впечатляющий профессионализм выступающих по части установления точного «диагноза» причин «методической недостаточности» российской социологии, других ее «проф.заболеваний» и богатого ассортимента «лекарств» и «физиопроцедур».

Почему же при таком уровне диагностики и способов «лечения» наш «больной» не хочет выходить из кризисного состояния? Может «лекарства» ему не по карману или лечить негде, не на чем и некому? А может, следует задать вопрос, «не почему» он никак не выкарабкается из кризиса, «а зачем он так долго в нем прибывает?»

Из смежных дисциплин известно, что часть хронических заболеваний больного вызвана необходимостью обеспечения функционирования всей социальной системы, частью которой он является? Как проверить? А просто задайте себе вопрос: «Что будет, если больной выздоровеет?».

2. Что будет, если больной выздоровеет?
Представьте себе ситуацию, где вместе с журналистскими «расследованиями» и телевизионными «поединками» и разными «шоу», появятся (может быть в нетрадиционной форме и ее носителе) научно обоснованные конкурирующие объяснения социальных механизмов этих «информационных поводов». Например, событий в Кущевской, «перегибов» в системе образования, научные социологические прогнозы на результаты реформ в здравоохранении, аграрной сфере и проч. Причем эта экспертиза будет никак не связана и не ангажирована СМИ, политическими партиями и гос.структурами, хотя это выглядит нереальным. Ведь никто не требует от «программы» научно обосновать «выборку экспертов». Там сидят люди, которые, по мнению, журналистов. «адекватны теме» и могут «осветить», но кто кроме них, проверял, чему они «адекватны», в каких ответах заинтересованы, если отбросить их должности, звания и проч.

Что, например, произойдет, если «выздоровеет» промышленная и сельская социология. Рабочие группы профессиональных исследователей займутся долговременными, сравнительными и масштабными исследованиями социальных проблем производственных коллективов, с задачами отличными от задач организационного менеджмента или службы по работе с персоналом этих предприятий. Это ведь потребует для проведения ресурсов, которыми не располагают сегодняшние «полупрозрачные» фонды и постановок таких задач, которые сегодня научные «фонды» не поддерживают? Или я просто этого не знаю, может есть такие «фонды»? Дайте адрес.

Представим еще утопию, где социологи-исследователи в разных точках РФ по единой академической программе вдруг займутся включенным наблюдением за социальной ситуацией внутри предприятий, в городе, деревне, в нефтедобывающих регионах?.

Что получится, когда люди, обученные работе с труднодостижимыми информантами, будут брать глубинные интервью у компетентных экспертов не для решения маркетинговых задач продвижения товаров и услуг коммерческими структурами, а для понимания сути происходящих процессов в обществе в фундаментальном смысле. Причем в академическом режиме, не зависящем от текущего политического момента?

3. Разве мы не исследуем?
Конечно, это и сейчас делается в тех формах и масштабах, которые позволяют обстоятельства. Но в какой мере эти исследования объясняют нашу социальную реальность, востребованы ли они теми, кто нуждается в таком научном знании?

На методической конференции такие вопросы проходят вскользь. Но метафора, что наши реформаторы похожи на самолет МЧС, который влетает в туман с барахлящими приборами навигации, на мой взгляд, вроде бы обозначалась не раз. Все ли дело тут в несостоятельности социологических методов изучения социума, которые неверно показывают «курс» и «высоту полета»?

4. В чем вина методов?
Виноваты ли методы, если мы до сих пор не придем к согласию относительно официальных и неофициальных данных по вопросам о том, например, сколько же у нас потребителей наркотиков, что происходит с семейным бюджетом жителей села и города в разных регионах. Что произошло с ценностными платформами населения за 20 лет рыночной экономики?

Нужны ли для этого новые методики исследования или достаточно профессионально овладеть тем инструментарием, который достался по наследству от прежних поколений исследователей? Эти вопросы ставились по ходу дискуссий.

Ответ, если я правильно понял, был противоречив. Получается, что типичный портрет современного социолога представлен специалистом, который равно плохо знает, как «воевали отцы и деды» и куда продвинулся методный арсенал сегодня.

Основная проблема – социолог в вузе плохо знает свое ремесло на уровне умение «что-то делать руками», но обучен много и правильно говорить о методах, может даже устроить демонстрацию на учебных примерах, включая и современные подходы.
Социолог-практик, наоборот, свое ремесло знает, но методической рефлексии не обучен. На вопросы о том, что я делаю и в чем смысл того, что я делаю, нужно ли это менять и как, времени и сил не хватает или еще чего-то.

5. Как распорядиться знанием?
Другой вопрос. Сегодня вряд ли кто-то из серьезных экспертов рискнет публично сказать, с какого рода интерпретациями и анализом, полученных «не фильтрованных и не отлакированных» данных мы можем столкнуться, какие гипотезы и прогнозы будут выдвинуты на этой основе, проявление какой политической воли это все потребует?
Особенно, если это будет касаться, социума «второй, неформальной России»? Кто, как и для чего воспользуется этим знанием? Есть ли у нас механизм использования этих знаний на пользу обществу, а не во вред ему?

Есть исторические аналогии. Правительство большевиков нищей Страны Советов, осознав задачу поиска ресурсов в стране для ускоренной индустриализации, в частности, оценки экономического потенциала крестьянства, институционально возрождает и совершенствует методологию земской статистики и уже в 1922-1923 гг. С.Г. Струмилин осуществил первое демографо-социологическое обследование бюджета времени рабочих и крестьян. Мы теперь знаем, как и кем это было использовано для народнохозяйственного планирования.

6. Ради какой идеи?
Вот для круга понимания и решения этих задач нужны и социологические методы и научные центры в виде НИУ, АН и исследователи-социологи. С точки зрения полевого исследователя задача, которую называют поиском национальной идеи, формулируется моими респондентами в общем виде достаточно незатейливо в виде вопроса: «Как разумно распорядиться немереными природными и человеческими ресурсами нашей страны в интересах всех слоев населения?»

Решусь на смешную гипотезу. Пока правительство плотно решает на практике парадоксальный вопрос: «Как накормить бедных, не слишком утесняя богатых?» - с развитием академической социологии в широких масштабах придется подождать. Ее нишу исследователя общества, будут пытаться занять маркетологи, политтехнологи, журналисты, психологи и астрологи, менеджеры по персоналу и специалисты по организационному консалтингу.

Мы будем обречены на мелкотемье и нерепрезентативность осмысления социальных практик, объяснительных моделей и прогнозов социальных феноменов. Университетская социология будет продолжать быть объективно оторванной от реального «поля» и заточена под расширенное воспроизводство преподавателей социологии, типа «чтобы были».

7. Маркетинг ставит фундаментальные задачи?
Эта моя гипотеза отчасти нашла подтверждение, когда я для сравнения отправился на секцию «Методы исследования рынков». Вот где, как сказал бы поэт, бьется пульс методической мысли! В помине нет плача о разрыве теории и практики. Наоборот, здесь только и слышишь, что нужно решать фундаментальные вопросы теоретических концептов, связанных с методологией он-лайн опросов, этнографией, статистикой, анализом социологических данных, которые при столкновении с реальностью «поля» не работают и проч.

Раздаются революционные призывы о том, что хватит повторять «зады» западных методистов. Пора заняться разработкой собственных количественных и качественных методов исследования полностью адаптированных и адекватных нашей родной реальности.

То, что здесь заняты живым делом, свидетельствует уровень «полета мечты», когда стремятся заглянуть в методическое будущее, доходя до фантастических проектов массового «окольцовывания» респондентов, «чтения их потребительских мыслей на расстоянии» и прочего безумия, из которого, как известно со времен Нильса Бора, рождаются прорывные теории.

Однако, учитывая конвеерный характер их деятельности, трудно представить, каким образом они смогут заниматься методической рефлексией, ставить некоммерческие эксперименты и т.п. Этим традиционно занималась «университетская наука». А может быть уже могут?

8. А что же «университетская социология»?
Здесь широкая палитра ответов на этот вопрос мне представилась уникальной возможностью общения с вузовскими преподавателями социологии, которые ежегодно приезжают из всех регионов РФ и даже СНГ на курсы повышения квалификации при ЦСПО ИС РАН и принимают участие в моей «школе».

Здесь мы можем услышать, что на типичной кафедре социологии даже физического пространства для проведения исследований трудно разглядеть невооруженным глазом. «Горловая» нагрузка преподавателя + нестабильное материальное стимулирование исследовательской деятельности дает возможность только единицам, наделенных уникальными ресурсами, заниматься исследованиями, на базе которых они могут построить учебный курс.

Но это уже другая тема и об этом в другой раз.