Компетенция и компетентность интервьюера в полевом социологическом исследовании

« Недавно проводила глубинное интервью на тему благотворительности с бизнесменом, который регулярно делал крупные пожертвования на помощь семьям с ребенком, нуждающимся в дорогом лечении. В начале,  все шло хорошо, но потом все как-то стало напряженно. Вдруг он неожиданно и с раздражением спросил: «А вы собственно кто на самом деле?  Вы ведь не батюшка? Не психолог? Может из налоговой? Что вы от меня хотите , что добиваетесь, зачем вам надо это знать?! Давайте закончим разговор, у меня много дел, извините»   Я, конечно, в чем то увлеклась, понимаю, зашла далеко, но как-то по беседе так незаметно получилось, такой контакт хороший был, заинтересованность его….   А может  сама тема такая? Что вы думаете?» (из письма)

   

 В полевых качественных исследованиях, особенно, с применением глубинных интервью, такие ситуации бывают. Меня тоже подозревали, что я «опытный следователь», «из конторы»,  «от конкурентов», «проверяющий под видом социолога» и т.п.  Здесь, мне кажется, стоит вопрос о компетенции и компетентности исследователя в поле. Это несколько отличается от того, что называется «компетенциями» специалиста и не связано с тематикой аттестации и прочей оценкой кадров.     

Обычно под компетенциями интервьюера понимается совокупность его знаний, умений, навыков и опыта относительно проведения интервью плюс его личностные характеристики, которые необходимы для успешного взаимодействия в респондентом.   Например, это навыки установления первого контакта, умение задавать вопросы, уточнять, прояснять смысл, удерживать беседу в рамках темы исследования, фиксировать содержание беседы. Это  опыт работы интервьюера ,в том числе с «трудными  респондентами»,  интервью на социабеальные или «интимные» темы и т.п.  Из личных характеристик, обычно, называют доброжелательность,  быстрота реакции на изменение ситуации, наблюдательность, интерес к людям, отсутствие категоричности в суждениях, гибкость  мышления и т.п.

Однако, если мы не заняты рекрутингом интервьюеров  с помощью «профиля кандидата» и других инструментов  из арсенала службы по работе с персоналом, а собираемся проводить исследование лично и с теми, кто есть, что случается не так уж редко, то к понятию «компетенции» можно подойти иначе. 

В  полевом качественном социологическом исследовании, где интервьюер и исследователь – это одно и тоже,  эти «компетенции» разделяются на компетенцию социолога и его компетентность. Под компетенцией   понимается, то, что обозначает  права и основания заниматься данным видом деятельности (« это в нашей компетенции») и собственно компетентность, что соответствует тому, как социолог подтверждает, что в его компетенции задавать свои вопросы и получать ответы на них, что он владеет. Имеется в виду, что он демонстрирует владение профессиональной процедурой исследовательского интервью, которое отличается от бесед с другими специалистами (врачом, психологом, священником, следователем, журналистом),  которые используют этот метод. (Не будем рассматривать метод включенного наблюдения  и всякие «шпионские страсти» работы под «прикрытием», с «легендой» и т.п.)  

Это важно и для количественного исследования, где в «профиль» интервьюера –анкетера включена позиция «навыки установления первого контакта».  Сюда входит и умение уговорить, заинтересовать респондента ответить на анкету,  воспроизвести текст вступления данный на инструктаже и многое из того, с чем можно познакомиться в соответствующих пособиях и учебниках.

Отличие в том, что компетенция анкетера для населения более или менее понятна. Это человек, который просит ответить на вопросы, которые нужны, чтобы узнать ваше мнение, отношение к чему-то, ваши интересы и проч. И если содержание вопросов соответствует этой «компетенции», то проблем, как правило, не возникает. Его право приставать к незнакомым людям, отнимать время, задавать вопросы и записывать ответы в большинстве случаев признается легитимным.

Проблема интервьюера в качественном исследовании в том, что подтверждать свою компетенцию надо с учетом мотивов данного конкретного респондента на участие в интервью и на всем его протяжении.  В качественном исследовании  надо помнить постоянно, что наша компетенция довольно неопределенная. Врачу отвечают искренно и подробно,  потому что он лечит «тело». Психолог – лечит душу. Священнослужитель ее спасает. Следователь облегчит наказание в случае чистосердечного признания. Журналист обратит внимание общественности на волнующую вас проблему. А что делает социолог?  Решает проблемы общества? Двигает науку?  Зарабатывает себе на хлеб? Делает диссертацию?     Надо очень постараться, чтобы объяснить респонденту,  зачем ему вести себя с вами как на исповеди. А может не надо ни исповеди, ни консультации, ни допроса, ни «интервью для прессы»?

Тогда надо точнее определиться с тем, что в моей компетенции как социолога и какие вопросы, какое поведение в процессе интервью будут подтверждать или разрушать эту компетенцию.  Помочь этому может рефлексия неудачного опыта. Например, в интервью из письма автор пишет, что «зашла далеко, увлеклась». Анализ причин этого «увлечения» и того, когда «все шло хорошо» должно    способствовать осознанию границ компетенции социолога и навыкам ее доказывать, т.е. компетентности.   

Как обеспечить достоверность и валидность качественного исследования?

     В моей почте накопилось достаточно вопросов, где есть просьбы дать совет как обеспечить достоверность и валидность качественного исследования. Когда в 90-х гг. мы начинали регулярные полевые исследования с применением качественного подхода, сама постановка вопроса об их валидности и достоверности была неожиданной, т.к. эти понятия использовались в основном для количественных исследований.

     

      В широком смысле и чаще всего, под валидностью понимают степень соответствии  всего того, что исследователь делает, изучая свой предмет,  тому,  что с этим предметом (явлением) происходит в действительности. В количественных исследованиях это обозначает правильность измерения (конструктная валидность) и внятность логических связок между причинами и следствиями (внешняя и внутренняя валидность).

      Тем, кто связал в своем вопросе валидность и достоверность, возможно, будет интересно познакомиться со взглядами известных методологов качественного подхода, например, Линкольна, Губы или Паттона, которые трактовали валидность в качественных исследованиях именно как достоверность.  Правда, отождествить полностью валидность и достоверность не получается из- за разных подходов авторов  к пониманию достоверности. Например, к внутренней валидности еще как-то  можно отнести конвенциальную достоверность, как результат  конвенции разных исследователей  относительно соответствия выбранных ими  методов  целям и задачам исследования или  общее согласие с операционализацией  основных понятий и с интерпретацией смысла полученных данных. 

       Другой подход обеспечения достоверности  уже претендует на объективность, т.к.  требует подтверждения результатов исследования сведениями, полученными из разных источников, включая документы, статистику или «свидетельства независимых экспертов».  Особое место в вопросе о достоверности качественных исследований занимает необходимость тщательного обоснования  переноса моделей соц. механизмов и выводов на более широкий  социальный контекст.

       Разберем вопрос о валидности и достоверности на примере, который как-то  прижился в нашей «школе-студии полевого исследователя» .

Пример.

    Перед исследовательской группой поставлена задача, изучить случай жестокого обращения персонала детского дома с подопечными, понять причины и дать, по возможности,  прогноз о вероятности распространения   этого негативного явления в других заведениях. Для исследователей эта тема новая, только у одного из них был опыт участия в исследовании причин «дедовщины» в армии. Срок исследования – 2 месяца. Группа выбирает качественный метод исследования – интервью и наблюдение, т.к. знания предмета исследования и продуктивных гипотез, годных для проверки в анкетном опросе практически нет. 

     Посмотрим  на исследовательский процесс с т.з обеспечения достоверности результатов и их соответствия «реальности»   как картину развертывания симптомов «невалидности» и «недостоверности» качественного исследования.  Понимание того, что считать невалидностью и недостоверностью в исследовании, должно помочь пониманию того, что делает результаты исследования достоверными  и валидными.   

Симптом 1.

     Первое, что может с самого начала создать проблемы с валидностью и достоверностью  – это отсутствие конвенции в исследовательской группе относительно терминов и понятий, их операционализации, теоретических рамок  понимания  социальных механизмов жестокости, факторов ее возникновения, представлений об институциональном устройстве детского дома, вопросов выборки  и проч.   Обычно, это проблема неумения или нежелания заняться методической рефлексией своих представлений по теме исследования до выхода в «поле».

      Чтобы ни говорили сторонники идти в поле без гипотез, «с чистого листа», невозможно представить полное отсутствие у них обыденных и научных представлении об этом явлении. Особенно умиляет, когда они предъявляют до выхода в поле гайд. Представьте себе список вопросов,  за которыми не стоят никакие предположения об изучаемом феномене. Откуда тогда в гайде вопросы о контроле работы персонала, о материальном обеспечении заведения или  о контингенте воспитанников? 

      Это значит, что мы видим первый симптом  развития «недостоверности».  Получается, что не вникнув с суть проблемы,  исследователи кидаются в поле, не имея достаточного научного и исследовательского багажа по данной проблематике. Они не согласовали ключевые исследовательские вопросы  и первичные гипотезы, не построили модели выборки, чтобы избежать «ложного снежного кома». Они  не отработали навыки ведения интервью, наблюдения, фиксирования вопросов с учетом специфики объекта и т.п. 

     Чаще всего этот симптом проявляется   в затруднениях исследователя объяснить, зачем он задает эти вопросы, и что будет делать с ответами, почему решил опросить именно этих респондентов, а не других.    Если бы время полевого этапа было не ограничено  парой недель, то можно было бы использовать антропологический метод «вживания», т.е. постепенное неторопливое знакомство с объектом исследования.  Систематические наблюдения, многократные интервью, случайные беседы,  полевые дневники помогли бы выстроить гипотезы, подобрать адекватные инструменты исследования, задуматься над теорией, наметить выборку  и проч.

       Но т.к. для этого времени нет, то в результате мы видим, что исследователь сочиняет вопросник как список похода в супермаркет  «что бы еще не забыть спросить, вдруг пригодится». Причем, каждый член группы , не смотря на наличие «общего гида», часто задает свои собственные вопросы, называя все это глубинным интервью.  Выборка, в этом случае,   это случайные «захваты» респондента  по принципу «кого найдем – кто согласился  отвечать». В результате высокий   риск появления «ложных снежных комьев» и «ложной насыщенности», когда в конце исследования выясняется, что опросили не тех, кто нужен или упущены ключевые респонденты по данной теме.  Например, много интервью с воспитанниками и администрацией, но отсутствует мнение членов опекунского совета, следователя, проводившего расследование,  представителей органов соц. защиты – кураторов заведения и т.п.

     Здесь мы видим сразу две проблемы , влияющих на достоверность и  валидность методического подхода 1) условиям исследования и 2) уровню подготовки исследователя.

Первую проблему Паттон (Patton) называет  проблемой методической строгости   (rigorous methods).  В нашем случае - это прозрачность  логики использования методов исследования, соблюдение правил применения и общих принципов выбранного метода в соответствии с ресурсами времени, целями и задачами исследования.  

 А вторая проблема – это проблема  наличия необходимого знания, навыков, умения, опыта, продуктивности самого исследователя.  Паттон наличие такого «бэкграунда» точно обозначил как «достоверность  самого исследователя» (credibility of the researcher). Это очень важно для понимания специфики понятия достоверность в качественных исследованиях, т.к. дает ответ на вопрос, на основании чего мы должны доверять субъективности исследователя;

Симптом  2

   Предположим, что все трудности полевого этапа преодолены. Исследователи опросили всех «игроков на этом поле» , согласно своей модели (например, такой как  наша «восьмиоконная выборка»). Они опросили экспертов по насилию детей, администрацию дет.дома, воспитателей, опекунов, самих воспитанников, представителей правопорядка и т.п.  В результате стал понятен социальный механизм, который привел к данному случаю. Основные факторы: слабый контроль надзирающих органов за воспитательной работой персонала, нарушения в отборе воспитателей, сокращение бюджета на содержание воспитанников, закрытость заведения от общественности, отсутствие возможности для изоляции (перевода) воспитанников с девиантным (отклоняющимся) поведением, вследствие психосоматических нарушений.   

     Можно ли доверять этим результатам? Ответ отрицательный.  Т.к. согласно К. Попперу теория не фальсифицирована .  Нужны доказательства, что именно эти факторы связаны с случаем жестокости.  Как их добыть? Очевидно, нам придется отправиться в детдом, где не было подобных случаев и убедиться, что там отсутствуют выделенные нами факторы.  Если они не обнаружатся или будут проявляться в значительно меньшей степени, то уровень конвенциальной достоверности к результатам значительно возрастет. Кстати, Максвелл  называл такое установление взаимосвязи между используемыми понятиями «теоретической валидностью».

Симтом 3.

     Установление  устойчивой взаимосвязи между указанными факторами , обнаруженная в двух случаях является важным шагом для обеспечения достоверности всего исследования, но недостаточным для распространения на другие объекты. Мы можем считать, что у нас появилась теория среднего уровня, но надо ее проверить другими методами. В идеале это должна быть методическая триангуляция с применением количественно –качественного подхода. Например, анализ статистики по уголовным делам по сходным случаям, анализ тематический статей в СМИ и Интернете,  изучение специальной литературы, экспертный опрос.  В общем, мы должны достигнуть подтверждения своих результатов данными из других источников, т.е. «confirmability» и возможности переноса данной объяснительной модели на другие объекты (transferability) по Губе и Линкольну.

Симптом 4.

     Предположим, что анализ вторичных данных и экспертное мнение подтвердило наши выводы относительно данного случая, но одной из задач исследования является прогноз на вероятность возникновения новых случаев в различных регионах РФ.  Дать такой прогноз – это подвергнуть свою «теорию» наиболее жесткой проверки на достоверность. 

      Для этого мы отправляемся к чиновникам из министерства по  соц. политике, финансов и проч. центральных гос. учреждений курирующих дет. дома и спрашиваем их не на предмет «случаев жестокости», а об изменениях в планируемом бюджете, контроле, решением кадровых вопросов, т.е. по тем факторам, которые мы выявили. Если узнаем, что по факту все останется на прежнем уровне, то идем к экспертам, способным прокомментировать данную ситуацию и дать свой прогноз на ее развитие.  Экспертами могут выступать не только гос.служащие, но и представители НКО, журналисты, которые компетентны в данной теме.  

        Соединяя эти данные, мы делаем прогноз, который может претендовать на достоверность исследования.  В случае, если прогноз подтвердится, это можно считать важным свидетельством валидности исследовательских процедур и достоверности полученных данных и выводов. В случае, когда прогноз не подтвердился совсем  или частично, то следует пересмотреть свои подходы и  имеющиеся модели.

1)     Однако бывает так, что методически все выполнено «строго»  и «достоверность исследователей»  достаточна для решения данных задач, но появились новые обстоятельства, новые факторы, которых не было в период проведения исследования или на тот момент они были малозначимы.  Это важно выяснить, не только для оценки продуктивности исследования, но и для того, чтобы,  как писал Паттон,   не утратить  «philosophical belief in the value of qualitative inquiry».  Убежденность исследователя в правильности методологических позиций качественного подхода в исследованиях, его  полное принятие теоретических парадигм, на которых базируются эти методы, по мнению Паттона, также является условием достоверности качественного исследования.

Если социология тебя не любит, твоя любовь к ней не поможет

Задайте стандартный вопрос о том, почему начинающий социолог выбрал эту специальность? Вы, скорее всего,  получите стандартный ответ, что ему интересно заниматься изучением поведением людей, что он вообще питает любовь к исследованиям,  гуманитарным наукам и к творчеству вообще. Наши стереотипы предписывают нам любить то, чем мы занимаемся, испытывать страсть к познанию мира и т.п. Это рассматривается как залог успеха в своей деятельности.

Однако есть иной взгляд на тему любви и интереса к тому, чем занимаешься. Этот подход пришел из 14 века от Ченнино Ченнини, автора «Книги об искусстве или трактате о живописи» . Там перечислены 10 правил для того, кто хочет стать живописцем.

Если перефразировать его послание будущим живописцам для будущих социологов, то мы увидим то, что часто упускается из вида, когда говорят о любви к науке.  Суть правила Ченнини  можно представить так:

Если социология  не любит тебя, твоя любовь к ней не поможет.

Таким образом, нам дают понять, что тема безответной любви к искусству и наукам проходит сквозь века.  Действительно, бывает так, что молодой человек тратит много энергии и страсти к наукам, но остается неудовлетворенным своими успехами в ней.  Даже, когда ему удается тяжелым трудом и упорством добиться «взаимности», часто это не приносит желаемых плодов.

         Из этих посылок вытекает занятный вопрос: «А кого любит социология?»

Т.е. акцент перемещается с собственных интересов к исследованиям на то, что в тебе самом должно быть такое, чтобы понравиться  данной отрасли знаний, чтобы она наградила тебя своим вниманием.

Из литературы и собственного опыта нам известно, что социология как всякая наука, любит тех, кто обладает рефлексией, критико-аналитическим мышлением, способностью к концентрации и сосредоточенности на одном предмете. Приветствуется способность  беспристрастно  взвесить факты, интерпретации и выводы, самоотверженность во имя достижения истины, чистое  любопытство и   «когда душа тоскует  и мечется в поисках разгадки».

Список можно  продолжить  качествами обусловленными генами, но будем считать их задатками, которые можно развить.

А есть ли признаки, по которым можно судить, что мы обладаем этими свойствами, чтобы быть удостоенными внимания социологии? Можно ли усилить  в себе эти качества?

Возьмем для примера способность к рефлексии и интроспекции как базовые качества социолога-исследователя, необходимые для осознания социальных процессов и явлений и себя как включенной в них части.

Одним из условий для развития этих способностей является навык самостоятельно себя чем-то занять, склонность к уединению, тишине, когда не скучно с самим собой, т.к. встреча с собственным внутренним миром не приводит в замешательство и не пугает.

Современные исследования подростков и молодежи показывают определенные затруднения в развитии этих навыков по сравнению с прошлыми поколениями. Это обусловлено современным информационным пространством, новыми средствами коммуникации.

Эксперименты показывают, что современные подростки и юноши, если их оторвать на 8 ч. от гаджетов и предложить взамен классические  занятия наедине с собой, такие как письмо, чтение, рисование рукоделие, игру на музыкальных инструментах и отказаться любых  форм общения (добровольное одиночество), испытывают сильный дискомфорт,  вплоть до панических атак и прямых вегетативных симптомов синдрома отмены.

Знакомство с результатами таких экспериментов может  шокировать неподготовленную публику. Так из 68 участников  одного из этих экспериментов (на 8 ч. от привычных форм общения ) его довели до конца  « только лишь ТРОЕ - одна девочка и два мальчика. У троих возникли суицидальные мысли. Пятеро испытали острые "панические атаки". У 27 наблюдались прямые вегетативные симптомы - тошнота, потливость, головокружение, приливы жара, боль в животе, ощущение "шевеления" волос на голове и т.п. Практически каждый испытал чувство страха и беспокойства.»

Вроде бы все понятно. Изменилась среда общения – изменились ее участники.

Но тогда, что же получается?  Рефлексивность и интроспекция, сосредоточенность на одном объекте, желание «встретиться с самим собой», т.е. все  то, что любит социология становиться «лишними опциями» у тех, кто ее любит?     

Кстати,  при последующих попытках участников  повторить эксперимент чувство дискомфорта  от отказа от привычных форм общения постепенно проходит. т.е. научение возможно.  

"Культ карго" в социологии

Коллеги! У меня на почте скопились вопросы о достоверности качественных исследований, причинах появления «симулякров», т.е. копий без оригинала научных работ и т.п.  Мои размышления на этот счет будут касаться, по обыкновению, только полевых исследований и качественных методов, которые там используются.

Тема достоверности качественных исследований в социологии всегда вызывает оживленную дискуссию.

 Среди анализа причин появления псевдоисследований на первом месте обычно стоит  так называемая научная честность исследователя, как принцип научного мышления, которая постоянно подвергается испытаниям со стороны «человеческих страстей», вроде жажды денег, власти, славы и проч., а также различного рода страхов лишиться «благ», «иметь негативные последствия» и т.п.    Эти искушения заставляют ученого фальсифицировать данные, подгонять результаты под угодные заказчику выводы, утаивать часть информации, не подвергать дополнительной проверке сведения, которые выглядят сомнительными, не заниматься методической рефлексией относительно валидности инструмента исследования, надежности источника данных.

            Как говорится, ошибается тот, кто хочет ошибиться.

Не подвергая сомнению эти выводы, хотелось бы обратить внимание на другую группу причин, псевдоисследований, которые можно сравнить с известным «культом  карго»  или точнее с «наукой самолетопоклонников» , как его называет, применительно к науке,  физик Р. Фейнман.

            Суть «культа карго» состоит в имитации аэродрома для приема самолетов с волшебным для туземцев грузом. Из дерева и тростника построены аэродромные сооружения, сидит «диспетчер» с деревянными наушниками на голове, везде торчат бамбуковые антенны, разложены костры посадочных огней. Все поклонники культа ждут самолета, которого все нет и нет. 

    Фейнман, делая аналогию с научной деятельностью, назвал это « науками самолетопоклонников», потому что люди, которые ими занимаются, следуют всем внешним правилам и формам научного исследования, но упускают что-то главное, так как самолеты не приземляются».

         Хочу обратить внимание на то, причины воспроизводства «науки самолетопоклонников», несмотря на очевидную иррациональность,  в том же, что и в «культе карго» - «самолеты» иногда «приземляются», что дает новое дыхание «самолетопоклонникам» от науки. Понятно, какие самолеты способны приземлиться на имитацию аэродрома, но это не меняет самого факта. Самолет с грузом прибыл.

 В социологии это «карго» выглядит в форме выступлений или публикаций, которые научное сообщество принимает за «как бы» вклад в науку.

 Каким образом «бамбуковое» исследование способно принести реальные результаты – это тема отдельного разговора.

Моя же идея в том, что в процессе обучения качественным методам мы видим, что у большинства тех студентов,  аспирантов и прочих исследователей, кто пытается применить эти инструменты, никого повода для преодоления «страстей» нет. За их «учебными» или «академическими» исследованиями не стоят денежные или существенные нематериальные интересы. А вот желание сделать исследование  «для галочки» уже присутствует и продиктовано институциональными причинами (защиты, экзамены, получение диплома и т.п.).

Однако, к слову сказать, тех, кто хотел бы сделать исследование не «для галочки» не так уж мало. По крайней мере, их достаточно, чтобы создать исследовательскую группу и провести исследование с целью получить достоверные результаты.

И они их проводят, но часто оказываются в стане «самолетопоклонников». Т.е. мы видим имитацию гипотезы, ключевого исследовательского вопроса, выборки, инструмента, полевого исследования, анализа и, как следствие, имитацию отчета об исследовании, где главный результат в том, что оно было проведено в соответствии с ритуалами «культа». Все, как в настоящем исследовании, но «самолет не прилетает» и причина, как нередко бывает, не в сложности темы исследования, а в имитации полевого исследования и его методов.

Почему это происходит?  Потому что мы мало обращаем внимание на причины имитации исследовательской деятельности, связанные не «с неблагоприятной средой формальных требований в отдельных факультетах», где симбиоз бюрократизации и коммерционализации способен вышибить исследовательский дух из любого ученого, а самим методом обучения полевому исследованию.

  Одной из причин «самолетопоклонничества» является удивительное непонимание того, что для применения большинства качественных методов нужно то,  что в спорте называют ОФП, в музыкальном искусстве – сольфеджио и т.п.

Никому в голову не придет, что для даже несложных упражнений на гимнастическом турнике надо научиться на нем просто висеть для укрепления кистей рук и подтягиваться. Никто не ожидает исполнения мелодии на музыкальном  инструменте от человека без упражнений по развитию музыкальной памяти, слуха, двигательных навыков для владения инструментом.

В тоже время, я постоянно слышу от студентов начиная со второго курса, что они уже «проводили глубинное интервью и наблюдение».  Иллюзия, что для исследовательской процедуры, которая называется «глубинным интервью» достаточно лекций и семинаров «по методам», а также бытовых навыков общения, часто приводит, на мой взгляд,  к созданию «бамбуковых» полевых исследований и «культу карго» в социологии.

Вывод. Для подготовки полевых исследователей нужно озаботиться разработкой «школы начального этапа» по «ОФП и сольфеджио» для социолога, применяющего качественные методы в исследованиях. Те, кто участвовал в наших "школах-студиях" должны помнить упражнения и задания на развитие критико-аналитического мышления, рефлексивности, научного любопытства, навыков работы с доксой и парадоксом, а так же элементами ремесла исследователя в виде алгоритмов по созданию гипотез, исследовательских вопросов , выборке и анализу.

Любая типология - это шарж на реальность

Спасибо коллегам, которые прислали мне на эл.почту  комменты по поводу «библейской классификации исследователей». Четверо из них задали по сути,одни  и те  вопросы, на который я хочу ответить здесь в блоге. Они напомнили мне, что я уже предлагал классификацию полевых исследователей («Индивидуальные исследовательские стили, 2012) и резонно спрашивают, как новая типология соотноситься с прежней и вообще, что дают эти классификации, если их можно «печь как пирожки и ни одна не является исчерпывающей».

            Я полагаю, что любая типология,  классификация или  модель социального феномена - это шарж на реальность. Чем больше «шаржа» на один и тот же предмет от разных "художников", чем более отчетливо видны главные черты, которые они подмечают в оригинале. Поэтому полезно бывает сравнивать разные классификации на предмет оснований для "шаржа". 

            Типология исследователей, о которой вспомнили коллеги, была сделана на основе  вопросов, которые задавали  исследователи друг другу за «длинным столом» при аналитической триангуляции результатов интервью. Так как сохранились записи нескольких обсуждений с участием одних и тех же исследователей, было подмечено, что часть их вопросов всегда присутствует в обсуждении. Вероятно, они являются ключевыми  для понимания исследователем сути проблемы.  Т.е. речь идет о  стиле полевого исследователя.

 
     На этом материале взникла забавная типология по этим ключевым вопросам.  Так "фактолог" спрашивает о фактах (когда родился, где учился), «психолог» - о чувствах и отношении (испытал ли  разочарование от того-то, как оценивает), «институционалист – о том, кто или что заставляет человека что-то делать, почему он решил, что должен государству или оно ему. «Дознаватель» обязательно найдет противоречия в ответах респондента и будет уточнять и т.п.

          Библейские аналитики подошли с другой стороны медали роли интервьюера. Их типология основана на различиях того, не как и о чем он спрашивает, а как слушает «интервьюер», т.е.,  что из услышанного он «оставляет себе, а что пропускает".

      Для меня такие типологии или модели - это упражнения для развития рефлексии полевого исследователя в целом и его осмысления своего  индивидуального стиля,  в частности.  Можно рассматривать генерирование таких классификаций как часть "практикума полевого исследователя", как те самые элементы его ремесла. 

      Кстати, на днях, я услышал интересное замечание какого-то киношного детектива, который сказал, что по степени узнаваемости для процедуры опознания  подозреваемого, шарж художника превосходит фоторобот и в некоторых случаях даже фото подозреваемого. Наверно он прав, т.к. магия художника позволяет схватить суть образа, которая неизменна, а изображение на фото бывает достаточно ситуативна (освещенность, состояние объекта в данный момент и т.п.) .
     А разве суть нашего дела не  в том, чтобы ухватить основные черты и закономерности, изучаемой нами социальной реальности?

Библейская классификация полевых исследователей

       Благодарю всех, кто проявил интерес к моему скромному блогу в 2012. Спасибо за вопросы и комментарии по различным аспектам применения качественных методов и полевой работе исследователя-социолога. Благодаря этому в блоге появляются новые темы, дополняющие наш "Практикум полевого исследователя".
       В качестве поздравления и пожеланий в связи с  новогодними и рождественскими праздниками хочется, сохраняя стиль контента блога, сгенерить что-то занятное и одновременно полезное для нашего общего дела.

Как выглядели ветхозаветные интервьюеры?
      
Библиографические поиски истоков понятий, парадигм и способов классификации, которые использует исследователь, иногда приводят его к библейским текстам, где он с удивлением обнаруживает, что он не только не оригинален в своих подходах, но и то, что инструменты анализа талмудических мудрецов вполне можно использовать и сегодня.

     Например,  в Устной Торе (Мишне) дополнением к четвертому разделу является трактат Пирке Авот (Изречения отцов). Это не только собрание этических норм и нравственных поучений, но там можно найти  своеобразные классификации учеников и учителей, людей задающих вопросы и воспринимающих ответы.  Некоторые из них, мне кажется, вполне подходят для классификации полевого исследователя в ситуации интервью.

     Я попытался и в результате получилась довольно занятная, на мой взгляд, классификация интервьюеров. Судите сами:
1. "Интервьюер - губка".  Все, что говорит респондент принимает на веру, без уточняющих вопросов, комментариев, даже если это не относиться  к теме исследования. Внимательно и сосредоточенно записывая все, что говорит респондент, побуждая его к развернутому ответу. Противоречия, явное искажение фактов, необычные суждения- все впитывается "собирателем нарратива" (в оригинале -"вбирает в себя все"). Задача не упустить ничего, все зафиксировать, потом "после поля"  отделить нужную информацию от "мусора".
2. "Интервьюер-воронка". Пропускает через себя все не задерживаясь ни на чем.  Его задача задать вопрос и зафиксировать на бумаге или диктофоне ответ, расшифровать и отдать "аналитику" (в оригинале- "принимает с одной стороны и выводит с другой").
3. "Интервьюер-фильтр". Особое внимание уделяется  ярким многозначительным высказываниям, "говорящим примерам", необычным оборотам речи, которые вписываются в "концепцию исследования", подтверждают первоначальные гипотезы и проч.  Практически нет попыток понять подлинный смысл ответа, особенно, если он не соответствуют  картине устройства мира интервьюера.(В оригинале - "пропускает вино, удерживает осадок")
4. "Интервьюер-сито". Заточен на получение ответов на ключевые исследовательские вопросы, релевантные теме исследования. Переспрашивает непонятное, уточняет, комментирует, добивается прояснения смысла ответа просьбой привести примеры или факты. Не дает далеко уклониться от темы, иногда  возвращается к уже заданным вопросам. Внимателен к неожиданным для себя ответам, особенно к тем, которые разрушают его первоначальные представления и гипотезы исследования. (В оригинале -"пропускает мучную пыль и удерживает муку")
     
     Лично мне доводилось попадать во все четыре кластера этой библейской классификации. О чем это говорит? Что человек, задающий вопросы и внимающий ответам не меняется в веках?
И все же, больше хочется в поле быть "ситом" или "губкой", если позволяют обстоятельства. Чего и вам, дорогие коллеги, в Новом году от всей души желаю.

Искренне ваш
Илья Штейнберг  

Зачем вести полевой дневник, когда есть диктофон?

Всегда записываете все данные.

Такие записи – свидетельство, что вы работаете.

                                                                                                                                                                                     Правило Финейгла

Навык вести полевой дневник на всех этапах исследования еще вчера можно было бы назвать необходимым элементом ремесла полевого исследователя, который использует метод качественного интервью, как  умение музыканта записывать звуки нотами .

 Опытного  исследователя всегда было видно по автоматизму привычки записывать по ходу интервью, да и в процессе обсуждения этапов исследования в рабочей группе,  ключевые слова, идеи, вопросы,  краткие комментарии,  яркие или необычные фразы, метафоры и сравнения, важные факты и т.п. и т.д.  

В 1986 г.  на  1 –й Всесоюзной конференции по общественному мнению в Тбилиси я увидел, как  один из участников (впоследствии выяснилось, что это был Б. Докторов)  непрерывно ведет какие-то записи всего происходящего на конференции и вне ее, во время экскурсий и т.п. Тогда это мне показалось странным и лишним, но спустя 5 лет, находясь в «шанинском» сельском  проекте, я делал тоже самое и уже не представлял себе, что могу без этого обойтись по ходу исследования. 

Инерция традиции ведения полевых дневников классиками социологических исследований, вероятно, пресекает пока саму постановку вопросов о том, нужно ли вести полевой дневник , что там обязательно должно быть и проч.  В наше представление об «иконе»  полевого исследователя   почти всегда включен его личный архив,  где видное место занимают «полевые дневники ученого».  Например,  вдова Б. Малиновского опубликовала его полевые записи исследований населения островов Тихого океана, из которых мы узнаем не только о том, что делал исследователь в поле, но, что он при этом думал и чувствовал.

Поэтому, когда задается вопрос о том, нужно ли вести полевой дневник во время интервью, когда есть диктофон, обычно у аудитории социологов, возражений не возникает, но и внутренней установки делать записи по ходу полевого исследования тоже не появляется.

Создается впечатление, что сегодня, когда исследователь лучше оснащен технически для записи интервью, чем его коллега 15-20 лет назад, (не говоря уже о Малиновском), полевые записи либо редко ведутся по ходу интервью или они не становятся частью протокола исследования и об их существовании знает только сам исследователь. 

Об этом можно судить по литературе, где авторы иногда указывают, что свои примеры они взяли из полевых записей. Обычно указывается , что это фрагмент из полевого дневника автора. Читатель может только догадываться, что это за документ. То ли это краткие заметки на полях, или подробное описание событий, чувств и мыслей исследователя и проч. Мы знаем, что полевые дневники могут быть похожи на объемистые тетради с рисунками и схемами. Могут по структуре напоминать  подобие  «девичьего  альбома», особенно если у исследователя был опыт « доверия личному дневнику» своих мыслей и чувств. Также полевые дневники ведутся как конспекты семинарских занятий или напоминают пометки  в ежедневнике. 

Но в большинстве архивов полевых исследований упоминаний о полевых дневниках встречается очень редко и они в большинстве случаев  не рассматриваются в качестве «данных» исследования. 

Таким образом,  можно сделать вывод, что сегодня полевой дневник не является  обязательным инструментом полевого исследования, как например, диктофон с расшифровкой  записи беседы или дневник наблюдений, тематический вопросник (гид), протокол встречи группы и т.п.

Итак, зачем вести полевой дневник, например, по ходу интервью, когда есть хороший диктофон и надежная видеокамера? Является ли он сегодня «лишней опцией» в инструментарии исследователя, где усилия, потраченные на овладение искусством одновременно задавать вопросы, слушать ответы и вести запись интервью вручную не соответствуют результату?

Обобщая итоги многочисленных дискуссий по этому вопросу, как опытных «полевиков», так и тех, кто находится в начале пути за нашими «длинными столами» , мы можем разделить все соображения на этот счет на три кластера ответов для чего нужен полевой дневник.

1. Для более полной и надежной фиксации всех исследовательских процедур («для протокола исследования»). 

Исследовательское интервью отличается от обычной беседы наличием протокола. Это запись самой беседы в виде ауди или видео материала + транскрипт интервью (подробная расшифровка записей).  Кроме этого в протокол заносятся факты, которые не содержит запись беседы. Это фиксация общего контекста интервью.

Например, описание внешности респондента, благоприятной или неблагоприятной обстановки интервью (респондент спешил, был расстроен,  озабочен, не заинтересован, боялся сказать лишнее) . Где, когда происходила запись интервью. Присутствовали ли третьи лица и т.п. Каким образом был получен «доступ к телу», известна ли была позиция респондента по данному вопросу, до начала интервью

Даже, если велась видеозапись интервью, она не может охватить весь его контекст, т.к как правило камера работает избирательно, а  исследователь видит гораздо больше.

В некоторых случаях полевые записи необходимы в случае отказа респондента от записи на диктофон или камеру. Вполне вероятны ситуации отказа техники или низкое качество записи из-за постороннего шума или тихой/ невнятной речи респондента.

      2. Для создания для создания доверительной и безопасной обстановки беседы («для респондента»)

В некоторых культурах и субкультурах не принято при разговоре смотреть в глаза собеседнику, считается проявлением нетактичности в беседе. Постоянное или частое разглядывание респондента может его смущать (особенно неуверенных в своей внешности людей), не дать сосредоточиться на мыслях и чувствах.

Ведение записи, показывает внимание к содержанию беседы, делает речь более внятной («для записи»). Для многих респондентов это подтверждение компетенции исследователя ( традиционные атрибуты полевой  работы- записи, протоколы).  

Исследователь имеет возможность при ведении записей прояснить  свой вопрос или ответ респондента рисунком, схемой или другими способами визуализации.

С помощью полевых записей можно управлять темпом беседы, например, замедлить его, если нужно. Или отложить записи, показывая переход к другой теме, неформальный характер беседы (не для протокола) или давая понять, что «ждал чего-го другого», «ответ очень удивил, даже записывать перестал» и т.п.

3. Для самого исследователя как инструмента исследования

       С помощью полевых записей исследователь может эффективно развивать методическую рефлексию. Например, можно встретить выдержки из полевых дневников, где авторы размышляют почему не работает та или иная методика, почему «не пришел респондент» и другие формы «по разбору полетов».

         Полевой дневник служит инструментом анализа первичных данных. Некоторые исследователи по своим полевым записям могут провести первичную кодировку и классификацию данных, выделить наиболее важные части интервью, интерпретации  ответов и проч. Фиксация идей или гипотез по ходу интервью или сразу после него может очень пригодиться на этапе «после поля»»

Важной функцией полевого дневника является профилактика «полевого шока», «исследовательского кризиса» и «профессионального выгорания».