Когда социологическое исследование становится «просто песней» или опыт междисциплинарного подхода к организации полевого исследования как сонатной формы.

Иногда от коллег доводиться услышать восхищенную оценку полевого исследования в котором они принимали участие : «Это было не исследование, а просто песня.  Было трудно, но интересно, все время была какая-то интрига, творческая атмосфера сохранялась от начала и до конца …. Жалею, что оно закончилось ». 

Похожие восклицания можно услышать в адрес не только исследовательских проектов, но и многих других видов деятельности, которые захватывают, создают приподнятое настроение и т.п. Сравнение социологического исследования с музыкальным произведением, гармонией звука и ритма всегда казалось мне метафорой, пока я не столкнулся с взглядом  на свое исследование  через призму профессиональных  знаний музыканта, т.е. с тем, что мы называем междисциплинарным подходом.

Продуктивность междисциплинарного подхода в социологических исследованиях во многом определяется возможностью взглянуть на предмет исследования или применяемый метод с иных оснований,  а также смелостью исследователя в попытках  использовать  на своем «поле» традиционные для других дисциплин способы решения стоящих задач рутинного или творческого характера. Обычно при междисциплинарном подходе обращают внимание на смежные дисциплины. В социологии – это экономика, психология, антропология, история, география, философия и, конечно, математика, без которой не может обойтись процесс формализации методик научных и прикладных исследований.  

Однако,  если исходить из идеи, что законы научного мышления  и творчества универсальны, то мы можем найти ответы на свои вопросы в таких сферах человеческой деятельности, которые смежными с социологией назвать трудно.  Например, это музыка.

Говорят, что случайности не случайны. В ходе подготовки полевых исследователей в рамках «Школы-студии исследователя-качественника » при ЦПСО при ИС РАН и программы «Практикум полевого исследователя: качественные методы» в МВШСЭН было обнаружено, что  продуктивность качественного исследования находится в определенной зависимости от наличия или отсутствия определенных элементов в   программе исследования и процессе ее реализации.   Дело в том, что в качественном исследовании, программа которого состоит из основной идеи (что изучается и зачем это изучается), ключевого исследовательского вопроса и гипотез, выборки (кто нужен для ответа на вопросы),  инструментария ( каким способом будет получены данные) и схем обработки и анализа, развивается и меняется в процессе исследования. Соответственно дизайн исследования может существенно измениться, а значит ключевые исследовательские вопросы и гипотезы, выборка и инструмент могут изменить свою форму и содержание. Однако, если форма программы исследования имеет определенный набор связанных между собой элементов и выдерживает последовательность необходимых циклов, то по ходу полевой работы появляется интрига и драматизм,  интерес и увлекательность процесса исследования для его участников сохраниться, а значит риск получения банальных выводов и тривиальных интерпретаций полученных данных существенно снизиться.

Поясню, на конкретном и недавнем примере. В течение пяти месяцев 2013 г.  в рамках «Практикума полевого исследователя» в МВШСЭН проводилось исследование   этнических границ трудовых мигрантов в Москве, а предметнее, изучались социальные механизмы формирования сообществ мигрантов из Закавказья и Средней Азии и роль в этом процессе этнических кафе[1].  Исследование складывалось весьма драматично из-за сложностей методологического характера выбора теоретических рамок для определения этнических .границ,  проблем с  выборкой, инструментами наблюдения и интервьюирования,  отсутствием достоверной статистики по миграции,  барьерами опасений и подозрительности у респондентов к исследователям, в том числе проблемами связанные с гендером исследователей и респондентов, недостатком опыта полевых исследований у большинства участников, технических накладок, дефицита времени и т.п.

Короче, я бы не назвал это исследование «песней». Однако, большинство участников не потеряли интерес к полевым исследованиям и к данной теме.  По свидетельству экспертов, был собран ценные первичные данные, разработан инструментарий для исследования этнических границ и проведены успешные презентации результатов исследования на научных конференциях и в публикациях, написаны интересные магистерские диссертации и эссе.

Благодаря методу «длинного стола»  большая часть исследовательского процесса была отрефлексирована его участниками в полевых дневниках, отражена в протоколах встреч рабочей группы и написанных магистрантами (участниками проекта)  МВШСЭН эссе  по результатам исследования. Об этом опыте мне довелось рассказать профессиональному музыканту, который неожиданно отметил, что ничего удивительного нет, т.к. то, как развивалось наше исследование,  напоминает ему известную в мире музыки сонатную форму, которая сохраняет свою актуальность последние триста лет. И что все гении музыки использовали ее в своих сонатах и симфониях. Даже такие новаторы в муз языке, как Стравинский, Шнитке,  Прокофьев и Шестокович.  Почитав рекомендованную им литературу, я подумал, что действительно, определенное сходство есть.  Более того, там дается ответ на вопрос, чем определяется результат удачного «поворота темы»  в качественном исследовании, который случается довольно часто и последствия которого предсказать невозможно..

            Сразу замечу, что, не  будучи музыкантом, я должен заранее извиниться  за вольную интерпретацию музыкальной терминологии, но  на то и существует междисциплинарный подход, чтобы попытаться использовать наработки иных дисциплин в своей работе. Например, аналитическая и методическая триангуляция в социологию  пришла из геофизики и т.д.

Сонатная форма, как я сумел понять, имеет четыре  раздела: экспозиция, разработка, реприза и кода. Экспозицию в исследовании можно сравнить с главной идей   нашего проекта, которая включает в себя  мигрантские сообщества («главная тема», если брать аналог в музыкальном произведении), этнические кафе, как место где должны собираться мигрантские сообщества ( «побочная  партия» в сонатной форме),  связи и отношения, которые приводят мигрантов в этнические кафе ( «связующая партия») и , наконец, встреча мигрантов в кафе и способы их коммуникации между собой, которые формируют и поддерживают сообщество («заключительная партия»).

В этом контексте смысл экспозиции в том, что еще мы еще только предполагаем, что мигранты  собираются в кафе не только, чтобы утолить голод привычной пищей, но и пообщаться. Т.е. наши первичные гипотезы по объяснению механизма формирования сообществ мигратнтов  экспонированы. Никто из участников исследования еще не видел мигрантов в кафе, которых можно назвать сообществом. Мы только собираемся пойти и увидеть это сообщество. Для этого мы разрабатываем планы посещения кафе, договариваемся с их владельцами, продумываем способы налаживания контактов с представителями иных культур.

Почему у нас вообще возникли  проблемы в изучении этой темы, в чем состоит интрига исследования? Потому что по нашему исходному предположению мигрантские сообщества должны формироваться в кафе, наряду с традиционными, в нашем понимании, «точками сборки» или «сетевыми узлами» как мечеть или рынок (базар).  Таким образом, необходимость (мотивированность) мигрантов собираться в кафе как центре этнической идентификации и экзистенциальных смыслов пребывания на чужбине -  это и есть аналог возникновения сонатной  формы в музыке. Она появляется тогда,  «когда проект отделен от реализации», а в нашем случае, когда  еще не реализована потребность мигрантов стать частью сообщества.   

Теперь согласно сонатной форме надо перейти к «разработке», т.е. реализации программы исследования. Это значит, что мы планируем  выборку, создаем инструментарий исследования, намечаем выходы в поле и стараемся предусмотреть все барьеры и препятствия.  Но в реальном поле возникают препятствия, которые мы не смогли предусмотреть. В данном исследовании – это БИЗНЕС, который руководствуется моралью рентабельности и производительности, максимизирует не социальную полезность для национальной диаспоры, а прибыль для владельца заведения. Он не имеет национальности  и если не видит для себя выгоды, то будет всячески препятствовать ВСТРЕЧИ  мигрантов в кафе. Кроме него, есть еще ряд факторов (политических, религиозных, психологических), которые создают драматизм исследования.   В сонатной форме это называется «реприза», когда главная и побочная тема оказываются в одной тональности.

В нашем случае, «побочной  темой»   является  само этническое кафе, которое первоначально рассматривалась как удобное место для наблюдения за поведением мигрантов «естественных условиях» и одним из узловых точек формирования сообщества. Но в процессе полевой работы она становиться столь же значимой (доминирующей), как и главная тема «мигрантского сообщества». Это значит, что  мы должны досконально разбираться в том, что делает кафе «этническим», что там происходит для «своих и чужих», как организован «кафешный» бизнес, по каким ценовым, географическим и прочим критериям кафе разбиваются на кластеры, и каковы особенности каждого их них. Т.е. собственно первоначальная тема формирования мигратнского сообщества в Москве перестает доминировать над темой «этническое кафе»,  они становятся  равнозначны. Потому что, не понимая социального, а точнее сказать «бизнес-контекста» организации кафе и организации повседневной жизни мигранта, невозможно правильно интерпретировать происходящее в торговом зале кафе и увидеть признаки сообщества. Например, непонятны будут действия «фейс-контроля» «этнического кафе» или ресторана, которые могут не пускать представителей своего же «этноса» или как возможно проведение азербайджанских праздничных мероприятий в армянском кафе, если болезненная память о карабахском конфликте продолжает влиять на отношения  между этими народами.  

            Это очень важно для продуктивности исследовательской группы, т.к. позволяет вернуться к главной теме на другом уровне, посмотреть на нее с т.з других факторов, найти взаимосвязи, которые были ранее незаметны. Это служит платформой для начала новой «разработки», которую можно сравнить с мозговым штурмом или методами работы  креативной группы  исследователей над темой.

          И действительно, самые интересные вещи в нашем проекте возникали при групповой работе «длинного стола», когда  значимость обсуждения механизмов организации этнических кафе сравнивалась с механизмом формирования этнических сообществ. Так появились «индикаторы этничности кафе», карта географических локаций кафе, наложенная на карту расположения станций метро,  идея «стола-мембраны» внутри кафе и др.

            В это связи становится понятна «могучая формула» музыкального сочинительства и мышления в целом, которую я вычитал в интересной книге музыковеда М. Казиника «Тайны гениев»:         « Если побочная партия не доминирует- нельзя разрабатывать»

           Из этого  следует важный вывод для организации полевого исследования. Для продуктивной креативной работы группы полевых исследователей, в частности, методом «длинного стола»,  иногда стоит добиваться,  чтобы возникающие в процессе полевой работы «побочные темы» приобретали, хотя бы на время,  равный статус с главной темой  исследования. А мы часто обрываем процесс разработки такой «побочной темы», говорим себе и друг другу, что это «уводит нас в сторону от цели проекта», что это неоправданная трата сил и времени, которая «ничего не даст в результате», что «мы не понимаем, чем занимаемся». Хотя часто невозможно заранее представить какие перспективы для исследования таит углубление в «новый поворот». Но, если анализ причин такого поворота говорит о его необходимости, то, мне кажется, можно довериться проверенной временем «сонатной форме» организации исследования и начинать разработку «побочной темы».    

---

[1] Курс «Качественные методы исследования»  Центра социологического и политологического образования при ИС РАН  (руководитель центра С.Е. Кухтерин), факультет социологии  Московской  высшей школы социальных и экономических наук («Шанинка»), декан ф-та Д,М, Рагозин

  Ведуший практикума - автор данного текста, «тематический» руководитель исследования – Е.Варшавер

Компетенция и компетентность интервьюера в полевом социологическом исследовании

« Недавно проводила глубинное интервью на тему благотворительности с бизнесменом, который регулярно делал крупные пожертвования на помощь семьям с ребенком, нуждающимся в дорогом лечении. В начале,  все шло хорошо, но потом все как-то стало напряженно. Вдруг он неожиданно и с раздражением спросил: «А вы собственно кто на самом деле?  Вы ведь не батюшка? Не психолог? Может из налоговой? Что вы от меня хотите , что добиваетесь, зачем вам надо это знать?! Давайте закончим разговор, у меня много дел, извините»   Я, конечно, в чем то увлеклась, понимаю, зашла далеко, но как-то по беседе так незаметно получилось, такой контакт хороший был, заинтересованность его….   А может  сама тема такая? Что вы думаете?» (из письма)

   

 В полевых качественных исследованиях, особенно, с применением глубинных интервью, такие ситуации бывают. Меня тоже подозревали, что я «опытный следователь», «из конторы»,  «от конкурентов», «проверяющий под видом социолога» и т.п.  Здесь, мне кажется, стоит вопрос о компетенции и компетентности исследователя в поле. Это несколько отличается от того, что называется «компетенциями» специалиста и не связано с тематикой аттестации и прочей оценкой кадров.     

Обычно под компетенциями интервьюера понимается совокупность его знаний, умений, навыков и опыта относительно проведения интервью плюс его личностные характеристики, которые необходимы для успешного взаимодействия в респондентом.   Например, это навыки установления первого контакта, умение задавать вопросы, уточнять, прояснять смысл, удерживать беседу в рамках темы исследования, фиксировать содержание беседы. Это  опыт работы интервьюера ,в том числе с «трудными  респондентами»,  интервью на социабеальные или «интимные» темы и т.п.  Из личных характеристик, обычно, называют доброжелательность,  быстрота реакции на изменение ситуации, наблюдательность, интерес к людям, отсутствие категоричности в суждениях, гибкость  мышления и т.п.

Однако, если мы не заняты рекрутингом интервьюеров  с помощью «профиля кандидата» и других инструментов  из арсенала службы по работе с персоналом, а собираемся проводить исследование лично и с теми, кто есть, что случается не так уж редко, то к понятию «компетенции» можно подойти иначе. 

В  полевом качественном социологическом исследовании, где интервьюер и исследователь – это одно и тоже,  эти «компетенции» разделяются на компетенцию социолога и его компетентность. Под компетенцией   понимается, то, что обозначает  права и основания заниматься данным видом деятельности (« это в нашей компетенции») и собственно компетентность, что соответствует тому, как социолог подтверждает, что в его компетенции задавать свои вопросы и получать ответы на них, что он владеет. Имеется в виду, что он демонстрирует владение профессиональной процедурой исследовательского интервью, которое отличается от бесед с другими специалистами (врачом, психологом, священником, следователем, журналистом),  которые используют этот метод. (Не будем рассматривать метод включенного наблюдения  и всякие «шпионские страсти» работы под «прикрытием», с «легендой» и т.п.)  

Это важно и для количественного исследования, где в «профиль» интервьюера –анкетера включена позиция «навыки установления первого контакта».  Сюда входит и умение уговорить, заинтересовать респондента ответить на анкету,  воспроизвести текст вступления данный на инструктаже и многое из того, с чем можно познакомиться в соответствующих пособиях и учебниках.

Отличие в том, что компетенция анкетера для населения более или менее понятна. Это человек, который просит ответить на вопросы, которые нужны, чтобы узнать ваше мнение, отношение к чему-то, ваши интересы и проч. И если содержание вопросов соответствует этой «компетенции», то проблем, как правило, не возникает. Его право приставать к незнакомым людям, отнимать время, задавать вопросы и записывать ответы в большинстве случаев признается легитимным.

Проблема интервьюера в качественном исследовании в том, что подтверждать свою компетенцию надо с учетом мотивов данного конкретного респондента на участие в интервью и на всем его протяжении.  В качественном исследовании  надо помнить постоянно, что наша компетенция довольно неопределенная. Врачу отвечают искренно и подробно,  потому что он лечит «тело». Психолог – лечит душу. Священнослужитель ее спасает. Следователь облегчит наказание в случае чистосердечного признания. Журналист обратит внимание общественности на волнующую вас проблему. А что делает социолог?  Решает проблемы общества? Двигает науку?  Зарабатывает себе на хлеб? Делает диссертацию?     Надо очень постараться, чтобы объяснить респонденту,  зачем ему вести себя с вами как на исповеди. А может не надо ни исповеди, ни консультации, ни допроса, ни «интервью для прессы»?

Тогда надо точнее определиться с тем, что в моей компетенции как социолога и какие вопросы, какое поведение в процессе интервью будут подтверждать или разрушать эту компетенцию.  Помочь этому может рефлексия неудачного опыта. Например, в интервью из письма автор пишет, что «зашла далеко, увлеклась». Анализ причин этого «увлечения» и того, когда «все шло хорошо» должно    способствовать осознанию границ компетенции социолога и навыкам ее доказывать, т.е. компетентности.   

Как обеспечить достоверность и валидность качественного исследования?

     В моей почте накопилось достаточно вопросов, где есть просьбы дать совет как обеспечить достоверность и валидность качественного исследования. Когда в 90-х гг. мы начинали регулярные полевые исследования с применением качественного подхода, сама постановка вопроса об их валидности и достоверности была неожиданной, т.к. эти понятия использовались в основном для количественных исследований.

     

      В широком смысле и чаще всего, под валидностью понимают степень соответствии  всего того, что исследователь делает, изучая свой предмет,  тому,  что с этим предметом (явлением) происходит в действительности. В количественных исследованиях это обозначает правильность измерения (конструктная валидность) и внятность логических связок между причинами и следствиями (внешняя и внутренняя валидность).

      Тем, кто связал в своем вопросе валидность и достоверность, возможно, будет интересно познакомиться со взглядами известных методологов качественного подхода, например, Линкольна, Губы или Паттона, которые трактовали валидность в качественных исследованиях именно как достоверность.  Правда, отождествить полностью валидность и достоверность не получается из- за разных подходов авторов  к пониманию достоверности. Например, к внутренней валидности еще как-то  можно отнести конвенциальную достоверность, как результат  конвенции разных исследователей  относительно соответствия выбранных ими  методов  целям и задачам исследования или  общее согласие с операционализацией  основных понятий и с интерпретацией смысла полученных данных. 

       Другой подход обеспечения достоверности  уже претендует на объективность, т.к.  требует подтверждения результатов исследования сведениями, полученными из разных источников, включая документы, статистику или «свидетельства независимых экспертов».  Особое место в вопросе о достоверности качественных исследований занимает необходимость тщательного обоснования  переноса моделей соц. механизмов и выводов на более широкий  социальный контекст.

       Разберем вопрос о валидности и достоверности на примере, который как-то  прижился в нашей «школе-студии полевого исследователя» .

Пример.

    Перед исследовательской группой поставлена задача, изучить случай жестокого обращения персонала детского дома с подопечными, понять причины и дать, по возможности,  прогноз о вероятности распространения   этого негативного явления в других заведениях. Для исследователей эта тема новая, только у одного из них был опыт участия в исследовании причин «дедовщины» в армии. Срок исследования – 2 месяца. Группа выбирает качественный метод исследования – интервью и наблюдение, т.к. знания предмета исследования и продуктивных гипотез, годных для проверки в анкетном опросе практически нет. 

     Посмотрим  на исследовательский процесс с т.з обеспечения достоверности результатов и их соответствия «реальности»   как картину развертывания симптомов «невалидности» и «недостоверности» качественного исследования.  Понимание того, что считать невалидностью и недостоверностью в исследовании, должно помочь пониманию того, что делает результаты исследования достоверными  и валидными.   

Симптом 1.

     Первое, что может с самого начала создать проблемы с валидностью и достоверностью  – это отсутствие конвенции в исследовательской группе относительно терминов и понятий, их операционализации, теоретических рамок  понимания  социальных механизмов жестокости, факторов ее возникновения, представлений об институциональном устройстве детского дома, вопросов выборки  и проч.   Обычно, это проблема неумения или нежелания заняться методической рефлексией своих представлений по теме исследования до выхода в «поле».

      Чтобы ни говорили сторонники идти в поле без гипотез, «с чистого листа», невозможно представить полное отсутствие у них обыденных и научных представлении об этом явлении. Особенно умиляет, когда они предъявляют до выхода в поле гайд. Представьте себе список вопросов,  за которыми не стоят никакие предположения об изучаемом феномене. Откуда тогда в гайде вопросы о контроле работы персонала, о материальном обеспечении заведения или  о контингенте воспитанников? 

      Это значит, что мы видим первый симптом  развития «недостоверности».  Получается, что не вникнув с суть проблемы,  исследователи кидаются в поле, не имея достаточного научного и исследовательского багажа по данной проблематике. Они не согласовали ключевые исследовательские вопросы  и первичные гипотезы, не построили модели выборки, чтобы избежать «ложного снежного кома». Они  не отработали навыки ведения интервью, наблюдения, фиксирования вопросов с учетом специфики объекта и т.п. 

     Чаще всего этот симптом проявляется   в затруднениях исследователя объяснить, зачем он задает эти вопросы, и что будет делать с ответами, почему решил опросить именно этих респондентов, а не других.    Если бы время полевого этапа было не ограничено  парой недель, то можно было бы использовать антропологический метод «вживания», т.е. постепенное неторопливое знакомство с объектом исследования.  Систематические наблюдения, многократные интервью, случайные беседы,  полевые дневники помогли бы выстроить гипотезы, подобрать адекватные инструменты исследования, задуматься над теорией, наметить выборку  и проч.

       Но т.к. для этого времени нет, то в результате мы видим, что исследователь сочиняет вопросник как список похода в супермаркет  «что бы еще не забыть спросить, вдруг пригодится». Причем, каждый член группы , не смотря на наличие «общего гида», часто задает свои собственные вопросы, называя все это глубинным интервью.  Выборка, в этом случае,   это случайные «захваты» респондента  по принципу «кого найдем – кто согласился  отвечать». В результате высокий   риск появления «ложных снежных комьев» и «ложной насыщенности», когда в конце исследования выясняется, что опросили не тех, кто нужен или упущены ключевые респонденты по данной теме.  Например, много интервью с воспитанниками и администрацией, но отсутствует мнение членов опекунского совета, следователя, проводившего расследование,  представителей органов соц. защиты – кураторов заведения и т.п.

     Здесь мы видим сразу две проблемы , влияющих на достоверность и  валидность методического подхода 1) условиям исследования и 2) уровню подготовки исследователя.

Первую проблему Паттон (Patton) называет  проблемой методической строгости   (rigorous methods).  В нашем случае - это прозрачность  логики использования методов исследования, соблюдение правил применения и общих принципов выбранного метода в соответствии с ресурсами времени, целями и задачами исследования.  

 А вторая проблема – это проблема  наличия необходимого знания, навыков, умения, опыта, продуктивности самого исследователя.  Паттон наличие такого «бэкграунда» точно обозначил как «достоверность  самого исследователя» (credibility of the researcher). Это очень важно для понимания специфики понятия достоверность в качественных исследованиях, т.к. дает ответ на вопрос, на основании чего мы должны доверять субъективности исследователя;

Симптом  2

   Предположим, что все трудности полевого этапа преодолены. Исследователи опросили всех «игроков на этом поле» , согласно своей модели (например, такой как  наша «восьмиоконная выборка»). Они опросили экспертов по насилию детей, администрацию дет.дома, воспитателей, опекунов, самих воспитанников, представителей правопорядка и т.п.  В результате стал понятен социальный механизм, который привел к данному случаю. Основные факторы: слабый контроль надзирающих органов за воспитательной работой персонала, нарушения в отборе воспитателей, сокращение бюджета на содержание воспитанников, закрытость заведения от общественности, отсутствие возможности для изоляции (перевода) воспитанников с девиантным (отклоняющимся) поведением, вследствие психосоматических нарушений.   

     Можно ли доверять этим результатам? Ответ отрицательный.  Т.к. согласно К. Попперу теория не фальсифицирована .  Нужны доказательства, что именно эти факторы связаны с случаем жестокости.  Как их добыть? Очевидно, нам придется отправиться в детдом, где не было подобных случаев и убедиться, что там отсутствуют выделенные нами факторы.  Если они не обнаружатся или будут проявляться в значительно меньшей степени, то уровень конвенциальной достоверности к результатам значительно возрастет. Кстати, Максвелл  называл такое установление взаимосвязи между используемыми понятиями «теоретической валидностью».

Симтом 3.

     Установление  устойчивой взаимосвязи между указанными факторами , обнаруженная в двух случаях является важным шагом для обеспечения достоверности всего исследования, но недостаточным для распространения на другие объекты. Мы можем считать, что у нас появилась теория среднего уровня, но надо ее проверить другими методами. В идеале это должна быть методическая триангуляция с применением количественно –качественного подхода. Например, анализ статистики по уголовным делам по сходным случаям, анализ тематический статей в СМИ и Интернете,  изучение специальной литературы, экспертный опрос.  В общем, мы должны достигнуть подтверждения своих результатов данными из других источников, т.е. «confirmability» и возможности переноса данной объяснительной модели на другие объекты (transferability) по Губе и Линкольну.

Симптом 4.

     Предположим, что анализ вторичных данных и экспертное мнение подтвердило наши выводы относительно данного случая, но одной из задач исследования является прогноз на вероятность возникновения новых случаев в различных регионах РФ.  Дать такой прогноз – это подвергнуть свою «теорию» наиболее жесткой проверки на достоверность. 

      Для этого мы отправляемся к чиновникам из министерства по  соц. политике, финансов и проч. центральных гос. учреждений курирующих дет. дома и спрашиваем их не на предмет «случаев жестокости», а об изменениях в планируемом бюджете, контроле, решением кадровых вопросов, т.е. по тем факторам, которые мы выявили. Если узнаем, что по факту все останется на прежнем уровне, то идем к экспертам, способным прокомментировать данную ситуацию и дать свой прогноз на ее развитие.  Экспертами могут выступать не только гос.служащие, но и представители НКО, журналисты, которые компетентны в данной теме.  

        Соединяя эти данные, мы делаем прогноз, который может претендовать на достоверность исследования.  В случае, если прогноз подтвердится, это можно считать важным свидетельством валидности исследовательских процедур и достоверности полученных данных и выводов. В случае, когда прогноз не подтвердился совсем  или частично, то следует пересмотреть свои подходы и  имеющиеся модели.

1)     Однако бывает так, что методически все выполнено «строго»  и «достоверность исследователей»  достаточна для решения данных задач, но появились новые обстоятельства, новые факторы, которых не было в период проведения исследования или на тот момент они были малозначимы.  Это важно выяснить, не только для оценки продуктивности исследования, но и для того, чтобы,  как писал Паттон,   не утратить  «philosophical belief in the value of qualitative inquiry».  Убежденность исследователя в правильности методологических позиций качественного подхода в исследованиях, его  полное принятие теоретических парадигм, на которых базируются эти методы, по мнению Паттона, также является условием достоверности качественного исследования.

Если социология тебя не любит, твоя любовь к ней не поможет

Задайте стандартный вопрос о том, почему начинающий социолог выбрал эту специальность? Вы, скорее всего,  получите стандартный ответ, что ему интересно заниматься изучением поведением людей, что он вообще питает любовь к исследованиям,  гуманитарным наукам и к творчеству вообще. Наши стереотипы предписывают нам любить то, чем мы занимаемся, испытывать страсть к познанию мира и т.п. Это рассматривается как залог успеха в своей деятельности.

Однако есть иной взгляд на тему любви и интереса к тому, чем занимаешься. Этот подход пришел из 14 века от Ченнино Ченнини, автора «Книги об искусстве или трактате о живописи» . Там перечислены 10 правил для того, кто хочет стать живописцем.

Если перефразировать его послание будущим живописцам для будущих социологов, то мы увидим то, что часто упускается из вида, когда говорят о любви к науке.  Суть правила Ченнини  можно представить так:

Если социология  не любит тебя, твоя любовь к ней не поможет.

Таким образом, нам дают понять, что тема безответной любви к искусству и наукам проходит сквозь века.  Действительно, бывает так, что молодой человек тратит много энергии и страсти к наукам, но остается неудовлетворенным своими успехами в ней.  Даже, когда ему удается тяжелым трудом и упорством добиться «взаимности», часто это не приносит желаемых плодов.

         Из этих посылок вытекает занятный вопрос: «А кого любит социология?»

Т.е. акцент перемещается с собственных интересов к исследованиям на то, что в тебе самом должно быть такое, чтобы понравиться  данной отрасли знаний, чтобы она наградила тебя своим вниманием.

Из литературы и собственного опыта нам известно, что социология как всякая наука, любит тех, кто обладает рефлексией, критико-аналитическим мышлением, способностью к концентрации и сосредоточенности на одном предмете. Приветствуется способность  беспристрастно  взвесить факты, интерпретации и выводы, самоотверженность во имя достижения истины, чистое  любопытство и   «когда душа тоскует  и мечется в поисках разгадки».

Список можно  продолжить  качествами обусловленными генами, но будем считать их задатками, которые можно развить.

А есть ли признаки, по которым можно судить, что мы обладаем этими свойствами, чтобы быть удостоенными внимания социологии? Можно ли усилить  в себе эти качества?

Возьмем для примера способность к рефлексии и интроспекции как базовые качества социолога-исследователя, необходимые для осознания социальных процессов и явлений и себя как включенной в них части.

Одним из условий для развития этих способностей является навык самостоятельно себя чем-то занять, склонность к уединению, тишине, когда не скучно с самим собой, т.к. встреча с собственным внутренним миром не приводит в замешательство и не пугает.

Современные исследования подростков и молодежи показывают определенные затруднения в развитии этих навыков по сравнению с прошлыми поколениями. Это обусловлено современным информационным пространством, новыми средствами коммуникации.

Эксперименты показывают, что современные подростки и юноши, если их оторвать на 8 ч. от гаджетов и предложить взамен классические  занятия наедине с собой, такие как письмо, чтение, рисование рукоделие, игру на музыкальных инструментах и отказаться любых  форм общения (добровольное одиночество), испытывают сильный дискомфорт,  вплоть до панических атак и прямых вегетативных симптомов синдрома отмены.

Знакомство с результатами таких экспериментов может  шокировать неподготовленную публику. Так из 68 участников  одного из этих экспериментов (на 8 ч. от привычных форм общения ) его довели до конца  « только лишь ТРОЕ - одна девочка и два мальчика. У троих возникли суицидальные мысли. Пятеро испытали острые "панические атаки". У 27 наблюдались прямые вегетативные симптомы - тошнота, потливость, головокружение, приливы жара, боль в животе, ощущение "шевеления" волос на голове и т.п. Практически каждый испытал чувство страха и беспокойства.»

Вроде бы все понятно. Изменилась среда общения – изменились ее участники.

Но тогда, что же получается?  Рефлексивность и интроспекция, сосредоточенность на одном объекте, желание «встретиться с самим собой», т.е. все  то, что любит социология становиться «лишними опциями» у тех, кто ее любит?     

Кстати,  при последующих попытках участников  повторить эксперимент чувство дискомфорта  от отказа от привычных форм общения постепенно проходит. т.е. научение возможно.