Теоретическая рамка для качественного исследования: опыт рефлексии опыта исследователя

       Часто меня спрашивают, зачем в начале качественного исследования думать о том, в какую теоретическую рамку могут вписываться предполагаемые результаты исследования?

В практике работы «длинного стола» -это наиболее противоречивая и малопонятная тема для подготовки и проведении качественного исследования. Попробую обозначить проблему с позиции полевого исследователя, озабоченного сбором и интерпретацией первичных данных в створе вопросов: «что изучаем, зачем, кого, как и ну что имеем в результате».

«Наивные дети» и «коллекционеры теорий»

     Мне кажется, что тут явно имеются два полюса между которыми располагаются все менее радикальные взгляды на этот счет.

На одном полюсе стоит полное отрицание идеи, что до начала сбора первичных данных («до поля» ) надо проговаривать и прописывать в замысле исследования (программе, протоколе) теоретические концепты. Суть, как сейчас говорят, методологической «засады» в том, что какие бы данные не были собраны, они не смогут «сбить нас со следа» изначально выбранной теории. Мы де сознательно или подсознательно будем искать подтверждения и, безусловно, будем его находить. Эта теоретическая рамка будет задавать направление поиска и способ интерпретации данных. Она сужает и обедняет взгляд исследователя на объект исследования, «ограничивает возможность интеллектуального маневра». Короче, не дает выйти поле «с чистого листа», с «незамутненным взглядом ребенка» и осуществить логику выращивания теории «снизу» от первичных данных, т. е. воспользоваться подходом «обоснованной теории» Страусса, Корбина и др..

     На другом полюсе, под знаменем «научности и достоверности» стоят сторонники представления о научном факте как о достоверных данных, пропущенных через определенную теоретическую рамку. Логика здесь прямо противоположна. Ее суть в том, что надо «быть скромнее» и не претендовать на то, что до тебя никто не изучал национальные конфликты, гражданское общество, экономическое поведение и т. п. Не надо априори считать, что «устоявшиеся теории» вместе с их объяснительными схемами и концептами не адекватны современному феномену. Это еще надо доказать, а в процессе доказательства может быть удастся, если повезет, сделать небольшой шаг в их изменении или выйти на новый концепт.

Если первые, действительно похожи на «наивных детей», которые в поле «просто» наблюдают или «просто» задают вопросы по обстановке, давая респонденту выговориться, не давя на него, не навязывая своих представлений и проч. , то вторые, это «дознаватели», которые терзают респондентов вопросами «почему» и «зачем». Они знают, зачем задают вопросы, и что потом будут делать с ответами. Они не дают уходить от темы в пространные нарративы, дают недвусмысленно понять, что их интересует только информация, соответствующая целям и задачам исследования.

     Но, если внимательно приглядеться, то первые — это «лукавые дети», которые не признаются в том, что читали Вебера, Мертона, Лукмана, Сорокина, и что в снятом виде несут в себе их идеи, имеют свой исследовательский стиль, свои позиции, что замысел их исследования на самом деле опирался на известные подходы и т. п.

Когда это видно? Когда они вокруг выпущенной наугад «стрелы» (инструмента и собранных данных) рисуют мишень (теоретическую рамку) и объявляют, что стрела попала в цель. Это видно, когда редакция журнала ругает автора за то, что теория притянута «за уши» для придания статье «научности» и «обоснованности».

Вторые, похожи на коллекционеров с каталогом в руках, они заранее представляют, с чем могут столкнуться в поле (ведь все уже описано), как идентифицировать найденный «вид», а если «что-то новенькое», то в этом каталоге «теорий» можно всегда найти куда «вписать» этот феномен, а вот если не вписывается, то вот оно открытие.

     Я, конечно, утрирую, описывая крайние случая. Но, что происходит в рутинных практиках исследователя, потому что, глядя на эти шкалы, я сам себе задаю вопрос: «А какая разница в том, что сначала ты открыл каталог и ищешь описанные там виды "бабочек" или сначала ловишь «бабочку», потом находишь каталог и ищешь соответствие находке каталожным описанием вида?»

Три вопроса для теоретической рамки

    Очевидно, что оба этих подхода возможны и продуктивны. А на практике, кажется, важны в основном 3 вопроса: откуда берется хороший "каталог теорий", как научиться им грамотно пользоваться и при каких условиях «рамочный» и «безрамочный» подходы будут продуктивны?

   Для начала надо определиться о каком исследовании идет речь? Академическое исследование в упрощенном виде – это пересмотр устоявшихся теоретических концепций в свете новых фактов. Тогда в замысле исследования неплохо бы уже обозначить эти «устоявшиеся представления» в виде известных теоретических концепций. Например, пользуетесь понятием «доверие», как ключевым в исследовании общественных движений. Вы операционализируете его исходя из представлений Тенниса, Штомпки или это ваше собственное «устоявшееся» понятие? Определитесь на старте, ибо возникнет вопрос, как пересматривать то, что не определено, какие факты собирать для этого и т.п.

      Если этот исследование научно-прикладное, то теоретическая рамка просто необходима для решения задачи. Вы подбираете ту, которая больше всего подходит для этого и ваша компетенция проявляется в умении из многих известных концептов выбрать наиболее работающий в данном контексте, которому вы доверяете исходя из опыта решения подобных задач.

    Не забудем и фактор времени. Наиболее благоприятный формат для постепенного подбора «теоретических рамок», исходя их собранного материала – это редкий ныне в социологии формат длительных научных полевых экспедиций, где можно использовать подход «обоснованной теории», которая вырастает снизу под влиянием собранных фактов. Экспедиция дает возможность многократно подходить к объекту исследования, смотреть на него из разных перспектив, которые предоставляет созерцательная «культура медленности» полевой экспедиции , ее технологии постепенного вживания в социальный контекст данного объекта .

      А если время и силы ограничены, а у автора исследования нет необходимого теоретического и практического опыта работы с темой исследования , тогда мы имеет известную батыгинскую «эпистемелогическую кучу» информации сомнительной достоверности, которую беспомощно пытаются втиснуть в известные концепты для создания видимости научного факта.

Пример «безрамочного подхода»

   Итак, научная полевая экспедиция дает возможность наладить такой формат исследования, где процесс интерпретация собранных данных представляет собой последовательный перебор различных концептов, пока «на локаторе» не появиться концепт, который обладает приемлемой валидностью к собранным фактам. Как же это происходит в реальном «поле».

     Приведу пример из наших крестьяноведческих экспедиций под рук. Теодора Шанина.

1992 год. Беседую на кухне с хозяйкой дома( 64 лет, дояркой ТОО), в котором проживал (по условиям той экспедиции мы должны проживать в каждом селе по 8 месяцев). Сила экспедиции еще и в том, что ты можешь не задавать респондентам свои вопросы по неформальной экономике, которой мы интересовались, а непосредственно наблюдать за ее осуществлением, а потом уточнять смысл увиденного, сопоставляя все доступные факты. (Как говорил Маркес: « иногда не надо открывать дверь, чтобы задать вопрос»)

    Хозяйка повествует за чаем о том, что колхоз «упал на колени» из-за воровства. Ее праведный гнев направлен на безнравственных «моральных уродов», которые постоянно зарятся на колхозное добро и тащат все, что плохо лежит. А вот она в жизни чужого не взяла, не так воспитана, боится Б-га и т.п. Думаю, каждый читатель прекрасно знаком с этой риторикой. При этом говорит искренне, убежденно, приводит примеры.

    Соответственно, я как исследователь, делаю вывод о ее исключительной честности и высоких моральных свойствах личности. Однако, поскольку каждый день имею возможность наблюдать «неформальные практики», вижу, что она ежедневно возвращается с фермы с банкой молока или прочной «сумочкой» дробленки (примерно на ведро) для своего ЛПХ (корова, бычки, свиньи, птица). Пару раз видел, как у дома останавливался трактор с тележкой, откуда сгружались мешки с кормами (хозяйство по осени уже выдало работникам 2 т зерна за земельный пай и корма на «заработанный рубль») и узнал в трактористе механизатора хозяйства.

     Сопоставляя факты, я испытываю глубокое разочарование, теряю «веру в человечество» и считаю, что меня держат за «городского лоха». Гипотеза, что такая практика не воспринимается хозяйкой как «воровство», безусловно зреет, но не находит опоры в фактах. Факты состоят из оценки масштабов «растащиловки» , из «циничных улыбок» или, наоборот, «скорбных выражений лиц» своих респондентов, которые комментирует эти эпизоды повседневной жизни села, вполне отдавая себе отчет в содеянном («да разве бы мы брали, если бы.....» , « уж так сложилось, «жить то надо», «скотина каждый день есть просит»).

     Выход из «кризиса интерпретации фактов» нашелся неожиданно. Известный историк Виктор Петрович Данилов дал мне ксерокс статьи датированной концом 19 века, где описывалось общинное (имеется в виду русская передельная крестьянская община) понятие «права труда», которое предполагает, что если в производство продукта вложен труд работника, то работник имеет на него право, если иная компенсации трудовых затрат недостаточна или отсутствует. Примером там были споры на меже, когда по ошибке или умыслу запахивалась часть земли соседа. Наказать можно было по разному, но никогда община не отнимала урожай у нарушителя границ пашни в пользу потерпевшего. Только штраф или отработка.

       Отсюда, может быть, идет знаменитое «кто на чем сидит, то он, то и имеет». Но это «право труда» как любой устный закон обычного права обретал своеобразную легитимность, когда нарушалось представление сообщества о справедливости.

     Несправедливо оставлять ЛПХ крестьянина без кормов или вынуждать платить за них втридорога. «Право труда» быстро восстановит справедливость. Но, если только будет замечено, что «продукт труда» пошел не на дело или его норма (сколько положено брать «по совести») нарушена, общество включает санкции (нарушителя «сдают». Кстати, я слышал, что того механизатора, что привозил корма хозяйке, водили в правление «на правеж», т.к. он продал зерно, а деньги пропил, не донес до дома, «ушел в запой»).

     Теоретическая рамка «право труда» помогла мне понять феномен «воровства» в хозяйстве, как традиционный общинный способ «справедливого» распределения выращенного собственным трудом продукта для экономики крестьянского двора. Сравнивая «право труда» с концептом Дж. Скотта - «оружием слабых» из арсенала «моральной экономики», мне удалось построить модель экономического поведения членов ТОО и даже сделать прогноз, по просьбе председателя ТОО, на тему, какая часть урожая раствориться в ЛПХ, т.е. сколько возьмут по «праву труда». Прогноз подтвердился в отношении зерна, но не сбылся в отношении другой продукции (рыбное хозяйство).

Выводы

    Мог бы концепт «права труда» возникнуть, если бы я пришел в село сделать опрос населения , провести серию интервью без «вживания» и сравнительно длительного наблюдения ? Исключено. Вряд ли бы я увидел это «право труда» в практиках крестьянского «воровства» без формата экспедиции и опознал его без подаренного мне «каталога теорий» историка, т. к. о таких социологических концептах я не слышал.

    Могла ли теория «права труда» появиться у меня «до поля». Может быть, если бы повезло с экспертом или попалась случайно эта статья. Но я не уверен, т. к. этот концепт требует знания особенностей современной квазиобщины и экономики ЛПХ. Скорее не обратил внимание, т. к. его объяснительная сила для меня была бы также не очевидна, как для большинства «асфальтных социологов», которым я рассказывал эту историю.

  Да и не было у меня практического навыка приложения теоретических концептов к первичным данным. Он возник постепенно, в процессе работы над темой.

      Из этого напрашивается вывод о поэтапности обучения навыку грамотной работы с теорией. На первом этапе нужно научиться работать с «каталогом теорий», т. е. с чужим «каталогом» от учителей или экспертов. Надо набить руку на применении (не приспособлении) конкретной теории для решения практических исследовательских задач, т.е. идти по пути «коллекционера». Научится увидеть объяснительный потенциал концепта в собранном материале и научится отказаться от него в случае неадекватности. По мере накопление опыта в теме исследования сформировать свой собственный каталог для решения подобного кластера задач и научиться видеть в нем возможности и ограничения. После этого, наверно, возможен «безрамочный подход», когда попав в « теоретический тупик» исследователь поневоле открыт новому, т. к. он вынужден «теоретически опустошить себя», чтобы освободить место для приема новых концептов.

 Как это произошло со мной и с «правом труда»

Вежливость — это тоже метод ( с конференции "Вспоминая Грушина)"

      На состоявшейся 27-28 февраля конференции «Вспоминая Грушина» мне выпало выступить на тему доверия к субъективизму исследователя в качественном исследовании. К сожалению, говоря на эту трудную и болезненную для меня тему, я верно, был не очень внятен, т. к. мне пришли на почту несколько вопросов по существу моего выступления. Поэтому я постараюсь здесь более четко обозначить свою позицию по доверю к субъективизму полевого исследователя, которая есть продукт личной практики и не претендуя на тиражирование, а также пояснить один момент, важный для полевого исследования, который я упомянул, но не разъяснил, что, конкретно, имел ввиду.

1. Под доверием к субъективизму исследователя я понимаю ожидание определенного поведения в неопределенных обстоятельствах. Т.е. доверие к субъективизму полевого исследователя основывается на том, что мы ожидаем, что он, не смотря на любые обстоятельства (давление извне и изнутри) будет упорно требовать факты и беспристрастно их взвешивать, не будет подгонять факты под полюбившиеся ему теории, что по сути есть спекулятивное теоретизирование.
          
2. Доверие к субъективизму исследователя обеспечивается, по моему разумению, его готовностью предъявить артефакты, с помощью которых он осознавал и контролировал собственный субъективизм:

• Это протоколы исследования, где прописана его логика и соответствующие ей процедуры, которые объясняют откуда появились вопросы и как анализируются ответы, почему для изучения отобраны именно эти информанты и почему их 20, а не 5 или 50, какая теоретическая рамка выбрана для интерпретации собранных данных.

• Это полевой дневник, где виден уровень рефлексии и наблюдательности, качество самооценки своих действий и обозначена величина дистанции между объектом исследования, его роли исследователя и им самим, как личности. С помощью самоиронии или другими способами для соблюдения баланса между вовлеченностью и отстраненностью. 
• Ну, и следуя традиции от Тенниса, кроме персонального важно также институциональное доверие , т. е. знание того кто, когда и чему его научил, как институционально контролируется его деятельность и подтверждается квалификация (мы же доверяем свою жизнь пилоту самолета, которого лично не знаем на основе доверия к компании, к тем кто его учил и проверяет его компетенции). Я обычно спрашиваю, кого он считает своим учителем или наставником в профессии, чему он научился у него, где применил знания и что в результате. По разным причинам этот вопрос не редко остается без ответа, что конечно, доверия не прибавляет.

3. По ходу моего выступления было сказано, что для нас критерием субъективизма является вежливость исследователя в ходе коммуникации с респондентом и, что вежливость — это тоже метод. Идея рассматривать проявление вежливости как метода исследования принадлежит Теодору Шанину и исходит из его концепта «двойной рефлексивности».

    Вежливость исследователя проявляется не только в умении говорит волшебные слова «спасибо и пожалуйста», но главном образом в его убеждении, что никто из участников интервью, включая его самого не имеет монополии на истину, поэтому не допустимы ни менторский тон (учителя с учеником, взрослого с ребенком), ни наигранная приниженность (я в этом ничего не понимаю), информационное попрошайничество (откройте мне глаза, раскройте секрет) и льстивость ( только вы, с вашим опытом можете объяснить....).

    Вежливость полевого исследователя проявляется в таком же искреннем непонимании, желании разобраться и признании «экспертности» в данном вопросе, когда взрослый искренне спрашивает ребенка: «А что это за игра, как в нее играют? А кто такой Чигинтон, Смурфик, бакуган?»

     Если это живое интервью, а не безличная анкета или «опросный робот», то никакой самый изощренный и проверенный вопрос не сработает как надо, если не будет адекватно подан его носителем — исследователем.

     Если вы точно не знаете зачем в вопроснике (гайде), которые вам вручили данный вопрос, и что потом будут делать с ответом, то вам не будет очень интересен ответ респондента, да и он сам. Полученным таким образом данным доверия мало, т. к. обычно респондент отвечает на вопрос «чужого» исходя из контекста (надеюсь вы заметили, что «истории» бывают «для чужих», «для своих» и для себя»).

      Например, чтобы узнать, кто реальная власть не селе у нас был проверенный рабочий вопрос: «А к кому в первую очередь заезжает «городская власть»? Глядя на вас респондент может дать пять вариантов ответа в зависимости от того, как он воспринял ситуацию и вас лично: 1) Дать общий ответ. 2)Уклониться. 3) Соврать. 4) Уточнить вопрос («смотря какая власть и зачем приехала») 5) Дать правильный ответ.

    И это все в различных комбинациях, например, уточнить вопрос и уйти от ответа или, наоборот, уточнить и дать «правильный ответ»: « Раньше любая власть первым делом заезжала в правление колхоза. Потому что у председателя колхоза было власть, от него все зависело. А в сельсовете никогда ничего не было, к ней потом или вовсе мимо. Сейчас смотря кто и зачем. Могут к нашему фермеру Н. первым делом заехать, у него пол села работает, производство свое, то да се, он тут вопросы решает, не все, конечно, но многие, да».

     Какой вариант он «включит» заранее знать нельзя, но можно поспособствовать «правильному ответу» своей искренней заинтересованностью в правильном ответе, признанием его «экспертности», внятным объяснением зачем «побеспокоил» и от кого пришел и проч., т. е. «ВЕЖЛИВО СПРОСИТЬ».

Дефицит "behavioral skills" в квалификации полевого исследователя

             В Вестнике общественного мнения 3-4 (116) в статье  Н. Бондаренко приведены данные сравнительного исследования работодателей по проблематики профессиональных навыков работников. Я, в принципе, догадывался, что наши проблемы с подготовкой полевых исследователей должны быть тесно взаимосвязаны с общими проблемами профессионального образования в нашей стране, но не подозревал, что руководители компаний (n -1000) назовут, дефицитными, те же самые  навыки, которые мы пытаемся развить в наших исследователях.
     
  Судите сами, критико-аналитическое мышление, умение быстро переучиваться, способность самостоятельно ставить и решать задачи, работать в команде - это то, что нужно исследователю, что мы также пытаемся развить нашим методом "длинного стола".

Вторая вещь, которая не должна пройти мимо внимания - это тот факт, что неформальное обучение поведенческим навыкам, без которых знания становятся "чемоданом без ручки, от которого утеряны ключи" (обучение на рабочем месте, индивидуальное наставничество и проч.) уже недостаточны. Нужны новые образовательные технологии по обучению поведенческим навыкам.

На самом деле возможности получить необходимую информацию или готовые знания по любой теме неизмеримо выросли благодаря Интернету, возможности научиться их использовать остались прежними.

Мы представляем наш метод "длинного стола" именно как технологию по обучению базовым навыкам исследователя, который в качественных исследованиях выступает как основной инструмент.  Без наличия этих "скиллов"  использование инструментов качественного исследования, особенно таких сложных,  как исследовательское интервью, наблюдение, будет похоже на попытки человека, не научившегося уверенно держаться на воде,  пытаться плыть на спине, брассом и прочими стилями спортивного плавания.

В тоже время, как показывает опыт, освоить базовый уровень навыка рефлексии, работы в группе, критико-аналитического мышления и т.п., не является проблемой для участников, включенных в реальное исследование, где внимание их подготовки уделяется такое же, как и получению результатов .

 Так же как и навыки создания выборки для кач. исследования, создания и проверки ключевых вопросов и гипотез, применения схем анализа и навыка соблюдать логику исследования, как основу его достоверности.   формировать архив, вести полевой дневник, т.е. освоить элемнты ремесла полевого исследователя.

Сегодня, кажется что-то сдвинулось. По крайней мере, интерес к таким "технологиям" довольно быстро растет.  Тем коллегам, которые упрекают нас в том, что в качественных методах "технологии", алгоритмы обучения ремеслу исследователя или логические схемы анализа и модели выборки "ограничивают его интеллектуальную свободу", скажу, что речь идет о начальном уровне подготовки, об "обязательной программе", без которой лучше на "произвольную" не выходить.  Ну, право же, не помешали Шнитке и Стравинскому алгоритмы "сонатной формы" в создании их новаторских произведений, а системы обучения актерскому мастерству Станиславского и М. Чехова интеллектуальной свободе актеров и режиссеров. Думается, никакие модели и схемы, если их насильно не навязывают, не могут сами по себе быть ограничением свободы. В этом контексте единственным ограничением интеллектуальной свободы может быть свойства самого интеллекта, их применяющих.   



 

Так ли важно, как ты сформулировал вопрос?

   Мой коллега, один из лучших в стране полевых исследователей, который блестяще владеет методами группового интервью, привел мне пример, который ставит вопрос о том, так ли важно как грамотно сформулирован вопрос или важнее, что спрашивают или о чем, а может создание необходимой атмосферы для понимания. 

Речь шла о сравнительном международным исследовании, где для фокус-групп был переведен на русский язык вопросник иностранного заказчика.  Перевод был, мягко говоря, выполнен коряво. Формулировки вопросов звучали, как принято говорить" не по -русски.  Однако для "усугубления" сравнительной цели исследования, заказчик не разрешил осуществить более адекватный перевод.

В качественном исследовании на это смотрят без особых эмоций, т.к. знают, что если что, то всегда можно прояснить респонденту смысл непонятного вопроса. Но в этом случае опытный в этих делах заказчик затребовал, кроме обычного наблюдателя, видеосъемку и полный транскрипт, где пояснениям не должно быть место.

Не ожидая ничего путного из этой затеи и заклеймив "упертого" заказчика, коллега начал проводить группы в формате, "воля ваша, но я предупреждал".

Результат превзошел ожидания, но как!  Ни в одной из 30 групп не возникло никаких проблем с пониманием вопросов, которые были сформулированы с нарушением, правил нашей речи, изобиловали отсутствие смысловых связок и  нелепыми формулировками.

Я тоже вспомнил, свое изумление, когда мой американский коллега в донской казачьей станицы в начале 90-х, задавал "неправильные" по форме и странные по содержанию вопросы и получал более точные и подробные ответы, с поясняющими примерами, чем я со своими "отшлифованными ", "рабочими", "пропилотируемыми" гайдами.

Никого не смущало, что "заначку" он называл "черным бюджетом" и без пояснения понимали, "о чем это он"  или когда он  напрямую интересовался: "разошлись, потому что секс больше перестал, ушел насовсем?"  Каким -то образом они догадывались о расширительном значении этого понятия в заданном им вопросе, где   кроме  физиологии,  понятие секс в другой культуре, включает в себя  и "любовь-морковь". И, отвечая ему,  говорили не только, что "вместе уже не спали", но и о  чувствах.

Получается, что большее значение в качественном исследовании имеет общий контекст беседы, кто спрашивает, о чем  и зачем.
Ведь не случайно, мы в состоянии понять фразу составленную из одних глаголов (решили, пойти, найти, купить, выпить).

Значит большее значение имеет общий смысл беседы, наличие вопросов по сути дела, а не как они сформулированы?

Помню, как был удивлен, что понял коллегу, который говорил на смеси английского, китайского и русского по теме социальных сетей поддержки, которой я тоже занимался, но ничего не понял из его рассказа о посещении какой-то выставки.

Действительно, если исследователь "заряжен" настоящим интересом, непониманием и желанием разобраться в сути дела, то респондент прощает ему неуклюжесть и нелепость в формулировках вопросов.

  

  


    

Простые факты добывать не просто

Дорогие коллеги! С наступающим Новым годом! 

     

    К ритуальным пожеланиям здоровья, счастья и благополучия в Новом году, хочу еще пожелать вам удачи в ваших  «полях», где мы все вместе,  как умеем и можем, собираем простые научные факты.

     В уходящем году  почему-то чаще, чем в прошлые годы мне приходилось слышать, что «ваша социология,  как наука призванная объяснить общество, оказалась не состоятельной, потому что она не смогла предсказать нац. конфликты, религиозные войны, экономические катаклизмы, последствия тотальной информатизации»  и т.п. и т.д.

     Я обычно уклоняюсь от дискуссии на эту тему, Сомнения в состоятельности научной дисциплины   еще не повод  отказываться от полевых исследований.  Все, как раз наоборот. Именно  недостаток простых научных фактов,  пригодных для анализа и есть причина слабой аналитики, а соответственно провальных прогнозов, на которые указывают критики.   Это один из ответов на их болезненный вопрос: « Ну и что вы социологи значимого сделали за 26 лет после прекращения тотального контроля «партии и правительства»  в сфере  гуманитарных наук?»

    

    Информация – это еще не научный факт, пригодный для анализа. Фактом его делает проверенная методика сбора и обработки информации,  верификация первичных данных, протокол исследования и  теоретическая рамка, которая позволяет видеть, то, что видят все, но при этом думать по- другому. Иначе Копернику никогда не пришла  бы в голову гелиоцентричная идея, когда все видят, что солнце движется по небу, а не наоборот. 

     Для построения гелиоцентричной модели нужны были новые факты и их осмысление, нужны новые методы исследования и новые инструменты.   Потому  что,  суть научного исследования – это пересмотр устоявшихся представлений в свете новых фактов, как мы можем прочесть в Уэббстерском словаре, изданном в  начале прошлого века.

    Пересмотр  теоретических концептов  Дюргейма, Зиммеля, Вебера, Маркса, Гуссерля и других классиков в свете новых фактов  – это не отказ от них, а надежная опора для продвижения дальше к пониманию  изменений в обществе, но именно, опора, а не готовый инструмент для анализа событий  в быстро меняющемся современном  мира. 

     Задача сбора «простых фактов» всегда была проблемой в науке. В те же 30-е ХХ века Курт Левин объяснил потребность в сборе простых фактов  здоровой реакцией на бесплодное философское и спекулятивное теоретизирование, которое захватывает науку  в моменты ее кризиса.

     Но простые факты собирать не просто.  Нужны адекватные инструменты для их добычи и те, кто умеет ими пользоваться. Нужны полевые исследователи, которые принесут эти «простые научные факты»  кабинетным ученым, задача которых, на их основе, «объяснить общество».

      Избыток информации, как и ее недостаток, серьезно осложняют добычу простых фактов, что сегодня наглядно демонстрирует информационный океан Интернета.

     Один из способов  создания инструментов для сбора простых фактов и подготовки полевых исследователей, умеющих их использовать  - это метод «длинного стола», который опирается на неоконтианскую традицию в науке, на понимающую социологию, на феноменологию и другие известные методологические концепты. И, конечно, «длинный стол» - это продолжение гуманистического направления в науке, и частности,  совершенствование  методологии «двойной рефлексивности»  основателя метода «длинного стола» Теодора Шанина.

     Хочу поблагодарить всех участников «длинных столов», которые в этом году проходили   в  Иркутске, на о. Ольхон, что посреди Байкала, в Благовещенске, Самаре, Саратове, Твери и Москве.  Без вашей помощи и искренней заинтересованности в создании метода по «производству исследователя в процессе самого исследования» («метода по обучении методу») , эта работа  была бы невозможна. Отдельное спасибо нашим «мужественным лабораторным кроликам» - участникам  моих мастер-классов, которые  бестрепетно отдавали себя и свою тему исследования  для наглядной демонстрации упражнений и тренажеров в ходе работы  «длинного стола».  

      

      Для Ф. Бекона метод – это фонарь освещающий путь к истине. Для Р. Декарта – это простые и понятные способы решения конкретной задачи. Мне очень хотелось совместить в работе «длинного стола» высокую миссию по освещению пути освоения качественными методами исследования,  с набором  доступных способов, которые помогут приобрести навыки и умения использования   их на практике.  

      Из ваших отзывов я понял, что каждый из вас искал на занятиях что-то свое. Кому-то важно было найти  что-то новое, что заставит задуматься,  кто-то, наоборот, искал подтверждения своих  идей. Кому-то были важны конкретные примеры и забавные случая из практики полевого исследователя, конкретные приемы развития навыков и умений и алгоритм действий. Немногочисленная, но очень требовательная и искушенная в полевой работе часть участников наших занятий, рассматривала их как возможный способ  решения своих исследовательских  задач.

       Я буду очень рад, если хотя бы один пункт из этого списка для вас состоялся.  Кто-то понял логику организации исследования, кто –то особенности выборки или гипотезы, усвоил структуру интервью, разобрался, зачем полевой дневник. Буду доволен, даже, если кого-то просто позабавили наши «ежинные тесты» и другие странные  задания и упражнения  по развитию рефлексивности и «автономности мышления», да хоть бы и мои байки из опыта наших экспедиций, которые больше похожи на анекдоты из жизни.   Хотелось бы  верить, в то, что как вы пишите, что"  это для меня были самые интересные и интенсивные занятия по методу" и т.п.

Но я  хотел показать путь. 

Искренне ваш 

Илья Штейнберг

Гиптеза в качественном исследовании как "энергия заблуждения"

        При моих не очень частых встречах со студентами три вопроса преследуют меня как повторение одних  и тех же событий у героя фильма "День сурка".  Это противопоставление количественных и качественных методов с вопросом, "что же лучше?"; "сколько нужно респондентов для глубинного интервью?" и "как идти в поле без гипотез?".

       Я уже писал, что в качественном исследовании, тот, кто говорит, что идет в поле без гипотез, либо признается в наличии синдрома раздвоения личности, одна из которых временно впала в кому, а другая только родилась на свет и поэтому обладает "незамутненным взглядом ребенка" и сознанием как "чистый лист", либо просто указывает на опасность предвзятости, необходимость рефлексии устоявшихся представлений и критичного к ним отношения, либо сам не понимает, что говорит. 

Особенно забавно видеть человека, который гордо заявляет, что идет в поле без гипотез, одновременно предлагая обсудить его вопросник (гайд), который он подготовил для респондента. Попробуйте придумать 20 вопросов, за которыми не стоит не одна гипотеза  и вы поймете, что столкнулись с клиническим случаем.  

      

 Но я бы хотел поговорить не об этом, а об особенности самой гипотезы и ее функции в качественном исследовании. 

  

Гипотеза – это вероятность события или явления.

Г – это неполное знание. Мы делаем предположение, что с большей или меньшей вероятностью, это событие произойдет или не произойдет, что изменение в поведении  объекта исследования пойдут в определенном направлении и т.п.  

  

Большинство определений научной гипотезы указывают, что это предположение, которое выглядит непротиворечивым и вполне возможным, т.к. оно опирается на уже имеющиеся знания и опыт исследователя, предварительное изучение предмета исследования, т.е. она как-то научно обоснованна.

Но вот парадокс. Почему-то самые интересные исследования, которые мы проводили,   имели  самые маловероятные и необоснованные  гипотезы.

Сейчас, в одном из проектов, где я помогаю «поставить исследование», нацеленное на выявление природы «волонтеров снизу», это еще раз нашло подтверждение.  "Волонтеры снизу" - это одно из обозначений  неформальной самоорганизации  населения для безвозмездной деятельности по решению жизненно важных проблем. В данном случае  - это объединение активистов в отряд  для поиска пропавших детей, стариков и т.д.Противоположным примером будут волонтеры для олимпийских игр, которые "сверху" мобилизованы, отобраны, обучены, управляемы и т.д.

Интересна судьба одной из маловероятной гипотезы о том, кто по каким причинам идет  в такие объединения.  Звучала она так: «пристроить свою собачку, которую ежедневно выгуливаю  для полезного дела». Наш «длинный стол» на этапе «до поля» со смехом занес это предположение в протокол «идей для развития креатива участников».  Это категория появилась  у нас из  методик « мозгового штурма», где самые безумные идеи могут натолкнуть на мысль, породить полезные аналогии и проч.

Однако развитие дальнейших событий показало, что тема «пристроить свою собачку»  в мотивировках реальных участников поискового отряда встречается довольно часто, что побудило вернуться к протоколу и взять эту гипотезу для проверки.  Выяснились действительные интересные вещи из практики «поисковиков». Оказалось, что «собачки, одновременно нужны и не нужны», что не очень понятно с т.з. здравого смысла.

«Собачки, то нужны, но лучше бы без хозяек, которые создают больше проблем в поиске пропавших, чем реально помогают». Т.е нужны специально обученные собаки и кинологи со спец. подготовкой. Без этого в лесу и на болотах нередко приходиться искать уже эту «даму с собачкой», а не только тех, кто был целью поиска.

Это выводит на серьезную социальную проблему волонтерства – подготовку кадров, требования  к отбору в общественные организации, которые по определению должны принимать всех желающих без ограничения, т.е. быть открытой (без фильтра на входе) и безмасштабной системой. Устройство взаимодействия с профильными гос.учреждениями (МЧС, УВД, ЛПУ) и т.д.

Вот и выходит, что в исследовании на этапе «в  поле»самое интересное , есть самое  маловероятное на этапе  «до поля» , т.е. подготовке к нему. А мы зачастую являемся свидетелями довольно тривиальных предположений на грани «доксы", а от моловероятных гипотез сурово отворачиваются и, что самое печальное, их не фиксируют в протоколе исследования. . 

Я согласен, что для социологического исследования гипотезы могут выглядеть довольно скучно, особенно в количественных. Но почему это надо делать в качественных, где гипотеза – это лишь отправная точка исследования, «дебютная идея». Зачем убивать интерес к исследованию,  не успев «отплыть от берега», проверяя то, что "и ежу понятно".

Исследователь заточен на преодоление вероятности с помощью силы доказательства ее возможности или «энергии заблуждения», как говорил Лев Толстой.

Первый контакт с респондентом при «входе в поле» в качественном исследовании

Обычно, когда говорят о входе в «поле» и первом контакте с респондентом  в исследовательском интервью, то все рекомендации можно свети к  двум вещам:

  1) Создать безопасное пространство для беседы. Для этого предлагают  продемонстрировать свое дружелюбие, уважение к собеседнику, убедить в своем бескорыстии, желании помочь решить его проблемы или призвать к высоким чувствам  и т.п. Нужно преодолеть сопротивление, связанное  с возможными последствиями этого контакта, недоверием к собеседнику и проч.

           2) Вызвать интерес. Заинтересовать своим предложением, темой беседы, учесть потребности собеседника в информации, учении, лечении, внимании, товарах и услугах  и т.п. и т.д. 

       Однако эти рекомендации в  ситуации исследовательского интервью не всегда срабатывают. Ведь даже  в торговле товарами и услугами навязчивое внимание и «желание помочь с выбором» часто вызывает у покупателя ощущение «попадание в сети». Но, одно дело, когда торговец говорит потенциальному покупателю, что рад его видеть, что одобряет его выбор, сам давно пользуется этим товаром, что все его близкие родственники только его и выбирают. Нередко, старания продавца убедить покупателя в том, что ему искренне помочь с выбором и готовы сделать скидки, кончаются тем, что покупатель быстро уходит, испугавшись активности продавца. Но это обычная практика торговли и все догадываются, что основная причина «любви к покупателю» со стороны торговца – прибыль от продажи.   

        Другое дело, когда вы спрашиваете собеседника  о мотивах  выбора не только товара, но профессии, вероисповедания, образа жизни, хобби, причем, без конкретной цели что-то предложить, а для чего-то неопределенного, типа «понять», «полнее учесть» . «разработать планы, рекомендации» и т.п., то сомнения собеседника,  что он «попал в сети» вполне объяснимы. А когда вы при этом очень стараетесь «продемонстрировать особенный интерес  к нему», эти сомнения превращается в уверенность.

Наш подход в установлении первого контакта  с респондентом работает не в координатах  «заботы о безопасности и учете потребностей собеседника», а  в  координатах «прояснение компетенции исследователя» и в «создание «пустого пространства» для интервью».

Под компетенцией   в данном случае понимается, то, что обозначает  права и основания заниматься данным видом деятельности (« это в нашей или не нашей компетенции»). Иными словами это то, как исследователь объясняет свое право задавать разные вопросы и получать ответы на них.  Профессиональная компетенция врача, журналиста, рекрутера по набору персонала, следователя, психолога, священника в отношении  этого права определяется рядом институциональных атрибутов профессии (кабинет, форма одежды, удостоверения) и известные всем « должностные права и обязанности» представителей данной профессии.

 В случае полевого исследователя, например, социолога, институциональная компетенция играет вспомогательное значение, которое может помочь получить согласие на интервью, а может и помешать. Вход в поле – это не подбор ключей к запертой двери.  Согласие на интервью – это только согласие. На военном языке это называется  «преодолением первой линии глубоко эшелонированной обороны».  Последующие события  дадут вам повод понять, на что получено согласие. На вход в гостеприимный дом  или  на минное поле. 

 S. Woff  сравнивает первый контакт при входе в поле с пересечением границы. Он пишет, что «было бы ошибочно воспринимать «путь к полю» в терминах фиксированной границы, пересечение которой обеспечивает исследователя открытым и неограниченный доступом к внутренней части поля»^[1].

Полевой исследователь должен  продумать дополнительные аргументы, почему наш респондент захочет с нами беседовать. Он  должен спросить себя,  из-за каких таких соображений собеседник захочет подарить вам свое время, если ничего вам не должен. А если и должен, но не очень хочет с вами общаться, то, что может помочь ему этого захотеть?   Ответ на эти вопросы проясняет компетенцию исследователя. Например, потому что он «друг его друга» и он дает интервью «по дружбе» или потому, что исследователь  занимается той же проблемой, что и он, поэтому ему интересно, «что вы там накопали». А может он хочет, поделиться своими воспоминаниями и мыслями, «оставить что-то после себя», ведь не часто кто-то интересуется тем, «как ты жил, что ты понял в этой жизни». А разве не может быть причиной  для первого контакта внимание к себе со стороны «общественности», «науки», «власти»,  авторитетной организации?

«Ключей»  может быть много, но мы не должны быть «взломщиками сейфов со связкой отмычек»,  ведь дверь в мир другого человека может быть не закрыта, надо просто войти, предварительно спросив разрешения. А бывают случая, когда лучше не заходить, прийти в другой раз, потому что открывать не хотят. 

2. «Пустое пространство для интервью»

Великий режиссер, постановщик шекспировских пьес,  Питер Брук считал, что для театра важны не здание, декорации или костюмы. Достаточно создать «пустое пространство» куда входит актер, что-то делает своей игрой и появляется театр. И наоборот, все есть, пространство театра заполнено актерами, декорациями. костюмами. Идет спектакль, а театра нет.

Так и в нашем деле, есть интервьюер, диктофон, полевой дневник, гайд  с вопросами, удобное место и время для интервью, а исследования нет.  Бывает, что нет ни диктофона, ни вопросника, ни записей, а в результате беседы получены все ответы на вопросы исследования, собрана ценная информация, которая записана и проанализирована должным образом в тексте.

Итак, исследователь может создать  «пустое пространство» для интервью  в любом месте и в любое время. Но как  мы узнаем, что «пустое пространство» для исследования создано?   П. Брук  дает нам  надежный критерий для оценки – это изменение в поведении актера и зрителя.  Он пишет, что наступает момент, когда зритель становиться   молчаливым и сосредоточенным, благодаря чему, оказавшись, как  в луче прожектора, в луче неотступного внимания зрителя, актер делает то, на что он не был до того способен.   

Полевой исследователь, создавая «пустое пространство», также становиться по особому молчаливым и сосредоточенным. Также его внимание к собеседнику «неотступно» и собеседник в «луче прожектора его внимания»  рассуждает, вспоминает, сравнивает, делает выводы. Причем говорит с собеседником так, как редко делает в обыденной жизни.

  Но  интервью – это не спектакль в театре, а диалог собеседников и исследовательская процедура. Поэтому  и сам  респондент в начале беседы на какое-то время  тоже  становился «молчаливым и сосредоточенным, когда слушает  введение в тему интервью и основной вопрос исследователя.

Это «пустое пространство»  состоит из «занятности»  исследователя, как способности «уводить от привычных занятий и забот в свой мир поиска знания». Эта занятность  выражена в «правильном  вопросе», который зацепляет респондента интеллектуально и эмоционально. Мы называем его КИВ (ключевой исследовательский вопрос).  И вторым необходимой составляющей «пустого пространства» является «двойная  рефлексивность».     Под «двойной рефлексивностью» подразумевается соотношение между тремя компонентами полевого исследования: а) тем, что наблюдается исследователем; б) влиянием исследователя на изучаемый объект и их взаимовлиянием друг на друга; в) субъективностью объекта, выражающейся главным образом в том, как объект исследования определяет и объясняет поступки и сделанный им выбор, а также смыслы , которые придают этим поступкам группы, к которым он принадлежит.  

Особенно важным, на мой взгляд, для создания «пустого пространства» является предположение автора этого понятия  Теодора Шанина, что ни исследователю, ни исследуемому не принадлежит монополия понимания коммуникации, которая осуществляется между ними, и ни у одного из них нет привилегии окончательного познания[2].

Вот это умение исследователя создать ощущение « отсутствия привилегии окончательного познания» у каждого из собеседников + «неотступное молчаливое внимание» + «правильные вопросы» + адекватное понимание ответов на них, есть основные составляющие «пустого пространства» для интервью.   

---

^[1]  S. Woff. Ways into the field and their variants // Companion to qualitative research / ed. by U. Flick, E. von Kardorf, L. Steinke. – L.: SAGE Publications, 2004. – 432 p. P. 195.

[2] Шанин Теодор. Методология  двойной рефлексивности в исследованиях современной российской деревни.

/ в кн. Ковалев Е., Штейнберг И.Качественные методы в полевых социологических исследованиях» - М.: «Логос», 1999. С. 329.