"Кухтеринские курсы": новый сезон.

Дорогие коллеги!

      В моей почте накопилось с "полмешка" писем с вопросом о продолжении "Кухтеринских курсов" в т.ч. по качественным методам, которые регулярно проводились в ЦСПО при ИС РАН, но в прошлом году из-за проблем финасирования их работа была приостановлена.

      Рад сообщить, что с сентября возобновляются  известные многим из вас "кухтеринские курсы, где я имел честь представить "школу-студию исследователя-качественника", которая не могла бы состояться, если бы не организационная и методическая помощь и поддержка  Сергея Евгеньевича и сотрудников ЦСПО, Лианы Ипатовой, Владислава Бойко и Ларисы Кузнецовой.  

        Не ошибусь, если скажу что эти  " курсы" занимали особенное место в в нашем социологическом сообществе, т.к. были нечто большим, чем традиционные "курсы повышения квалификации", обязательные  для преподавателей вузов.       Достаточно сказать, что попасть на них стремились не только преподаватели вузов , но и исследователи, далекие от  учебного процесса. Зачисление на курсы происходило по конкурсу, к которому организаторы подходили далеко не формально.  Была создана удивительная атмосфера профессиональной компетентности, доброжелательного отношения, творческого подхода и той , ставшей редкостью, неторопливой основательности в деле, которую всегда с удовольствием отмечали все, кто преподавал на этих курсах и  их слушатели из многих городов РФ и СНГ.

       Относительно курса качественных методов, где я принимаю участие, будет представлены две новых версии "школы-студии". Одна из них  предназначена  для специалистов в области социологии, психологии и маркетинга, занимающихся организацией и проведением полевых исследований с применением качественных методов. А другая,  для научных руководителей аспирантов и докторантов по обучению базовым практическим навыкам полевого исследователя и подготовки отчета (публикации) по результатам исследования.  Здесь мы будем показана технология  подготовки ведущих "длинных столов"  - группового инструмента организации полевых исследований и экспедиций, а также подготовки полевых исследователей.  

    Эта "опция" возникла по просьбам руководителей аспирантами, которые нуждаются в совершенствовании своего опыта организации и проведения полевых исследований, но  также будет полезна для организации полевой практики студентов и магистрантов, которой занимаются сотрудниками социологических факультетов и кафедр.   В центре этого курса лежит образовательная технология (метод "длинного стола"), которая позволяет сделать практически любое исследование увлекательным и продуктивным по результатам, а значит подготовить продуктивного исследователя.  

Информация о курсах и программа на 2014 г. на сайтах http://www.sociology.ru и http://www.isras.ru/CSE.htm

До встречи на курсах.

Ключевой исследовательский вопрос

    Одним из центральных элементов ремесла полевого исследователя является умение на этапе замысла своего исследования сформулировать ключевой исследовательский вопрос (КИВ). Довольно часто за «длинным столом» возникает дискуссия на тему «зачем в качественном исследовании на этапе замысла так много времени и сил уделять КИВу, ведь наши методы «мягкие», т. е. мы можем формулировать вопросы в процессе исследования, по обстановке. Не приведет ли тщательная подготовка к «полю» к заданности, предвзятости, «ограниченности интеллектуального маневра» и прочих грехах субъективизма?

    Не буду повторять свои соображения на этот счет, изложенные ранее, где говорилось о двух случаях, где идея «идти в поле с чистого листа» , по принципу «война план покажет», может быть продуктивна. Здесь речь идет о «школе», т. е. об азах ремесла полевого исследователя, поэтому необходимость КИВа мы обосновываем, исходя из пяти простых идей:

1. Задав неправильный вопрос, рискуешь получить неправильный ответ.
2. КИВ лучше всего тестирует понимание исследователем сути проблемы «до поля».
3. КИВ и первичные гипотезы ответов на него — отправная точка любого исследования, организующая процесс сбора фактов в полевой работе.
4. КИВ — помогает четко определить цель исследования, а гибкость нужна в процессе ее достижения, т. е. в решении задач.
5. Удачный выбор КИВа — умение, которое может сформироваться только учением и практикой с ее пробами и ошибками.

Правила поиска и формулировки КИВа на этапе замысла исследования для формирования навыка задавать правильные вопросы¹

1. КИВ должен быть записанным в разных вариантах для выбора лучшего из них. Все варианты д.б. занесены в протокол исследования. Не записанные вопросы и цели исследования остаются пустыми намерениями и желаниями.
2. КИВ, крайне желательно, должен содержать парадокс, то что не возможно объяснить с т.з здравого смысла и тривиальных толкований и известных вам теорий и знаний, систем ценностей из убеждений и верований.
3. КИВ должен быть четко и кратко сформулированным, если КИВ сложный и длинный, разделите его на 2 или три.
4. КИВ д.б. Однозначно понятен для чего он задается, т. е. предполагать конкретный ответ и понятный результат
5. КИВ должен «зацеплять вас интеллектуально и эмоционально», т. е. вас это должно тревожить тем, что «я не знаю правильного ответа», что вопрос обращен к тому, что «не укладывается в мои представления и мне очень хочется это узнать, это любопытно, «я не понимаю и мне надо понять», непонимание этого меня раздражает и заводит, злит». КИВ должен пробудить желание, страсть к поиску, т. е. сделать исследование интересным.
6. КИВ д.б. реальным для поиска. Если найти ответ кажется не реальным, то включается механизм самоограничения. Это не возможно, слишком трудно и т.п. нужно сделать шаг назад. От того, что « я не понимаю, как закоренелый преступник может исправиться» к тому, что «я не понимаю, что реально могут сделать существующие институты (церковь, семья, соц. обеспечение)». Ответив на него вы сможете сделать следующий шаг. Это нужно, чтобы преодолеть страх риска подставиться и «облажаться» в глазах референтных групп. Это редкая способность позволить себе остаться самим собой перед лицом интеллектуального вызова (признаться себе, что компетентности не пока недостаточно)). Редкая потому, что большинство тех, кто остался самими собой, так никем и не стал, потому что был самодовольным и не развивался.

Тренажер для разработки КИВа

В течении не более 3 мин кратко дайте ответ на каждый вопрос:

1. О чем ваш умный, понятный содержательный вопрос, что вы хотите узнать?
2. Кто вам может помочь найти ответ на ваш вопрос в первую очередь и где?
3. Кто эти люди, где они находятся? Зарисуйте как они отнесутся к вашему вопросу?
4.  Какие ваши интересы отражает ваш вопрос? 
5.  Какой ответ вы ожидаете услышать? 
6.  Какой ответ вы не ожидаете услышать? 
7. Какие в идеале представляете формы вознаграждения за полный и точный ответ на ваш вопрос? (Например, успешное выступление и признание коллег, статья, книга, защита, деньги должность).        

      Для проверки КИВа на наличие в нем перечисленных основных его признаков разработана процедура, которая называется «ежиный тест», но она предназначена для групповой     работы за «длинным столом» (не менее 4-х участников).

1 Из упражнений и тренажеров формирования навыков полевой работы методом «длинного стола» Школы -студии полевого исследователя Ильи Штейнберга 

Качественные методы только для избранных?

     Мой ответ«нет» на этот вопрос, иллюстрированный примером, который мне задали недавно в Волгограде на конференции, был, на мой взгляд, слишком кратким и невнятным. Вообще вопрос о том, доступен ли метод интервью для человека, который считает себя обделенным талантами коммуникабельности, эмпатичности, наблюдательности, рефлексивности, аналитичности и т. п., задается довольно часто. Тем более, что в известных определениях глубинных интервью и других качественных инструментов, содержится указание, что их применение следует доверить специалистам, «желательно психологам».

    Отвечая «нет», я не имел ввиду, что эти качества для проведения исследовательского интервью не нужны. Они нужны, но они не могут определить успех или неудачу исследования. Многочисленные примеры из практики говорят о том, что исследователи, не обладающие ярко выраженными перечисленными выше качествами, смогли получить более полные и достоверные данные, чем их более общительные, внимательные и эмпатичные коллеги.

     В чем секрет? На мой взгляд, дело в том, что сами по себе, бытовые навыки эффективной коммуникации могут вам пригодиться в той же мере, что и при общении с человеком, говорящем на незнакомом языке или абсолютный слух для игры на музыкальном инструменте, на который вы не владеете (музыканты говорят, что для некоторых инструментов абсолютный слух вообще не нужен). Он, безусловно, облегчит общение или освоение инструмента, но не более. Замкнутый и невнимательный в обыденной жизни переводчик или исполнитель, не наделенный от природы абсолютным слухом будет несравненно продуктивнее.

   Здесь, как и во всех сферах профессиональной деятельности, нужно обучение специфическим навыкам, которые не могут заменить талант, но и талант не может заменить опыт. Успешен тот, кто понимает необходимость всех трех компонентов.

     Но и здесь есть компенсатор «полевой застенчивости» и привычке контролировать эмоции и не доверять чувствам, которая свойственна людям с аналитическим складом ума. Это искренний интерес к людям и мотивам их поведения, это неотступное внимание к предмету исследования, которое выражено в ключевых исследовательских вопросах, компетенции в теме и грамотным использованием инструментов исследования. Это значит, что правильная проработка замысла исследования, реальное желание найти ответ на исследовательский вопрос и тренированность в применении метода исследования дает возможность преодолеть «генетические» личностные барьеры в общении.

    Но не стоит забывать, что у «гениев общения» и тех, кто культивирует в себе творческую личность, в полевом исследовании тоже не мало проблем. Общительность и чувствительность исследователя часто приводит к излишней вовлеченности в само общение, потери необходимой дистанции между исследователем и респондентом, утраты контроля за ходом интервью как исследовательской процедуры с целью сбора данных релевантных задачам исследования.

    «Творческая личность», если она не сможет обуздать присущие ей основные черты, также может столкнуться с определенными трудностями в проведении интервью. Особенно, это касается таких качеств «творца» как нестандартность мышления, игнорирование принятых норм, правил поведения, табу и «иммунитет к непонятливости» , т. е. высокая толерантность к признакам непонимания их мыслей или вопросов другими. В ситуации интервью это может вылиться в восприятие исследователя респондентом как невежливого, провокационного, странного, непонятного («мутного»), чрезмерно болтливого, навязчивого собеседника. Если добавить к этому еще такие атрибуты творческой личности как развитое чувство юмора, страстность, энтузиазм, живое воображение, склонность «докопаться до истины» не взирая ни на что, то понятно, почему интервью может превратиться с т.з. респондентов в «допрос с пристрастием», в «пустопорожнею болтовню» и др., а исследователя награждают обидными ярлыками «болтливого клоуна», «дознавателя» и даже «ученого придурка». Это тем более обескураживает, когда в своем кругу общения такую креативную личность, как раз ценят и уважают именно за эти качества, подчеркивают, как с ним приятно и интересно общаться.

    Из этого следует, что овладение азами ремесла полевого исследователя и базовым уровнем умения грамотно применять качественные методы исследования для решения различных задач, не зависит от врожденных коммуникативных способностей. Возможно, это важно для профессиональных интервьюеров, которые проводят интервью по заказу, по чужим программам и инструкциям к вопросникам, которым не обязательно знать, какие гипотезы и концепты стоят за данным вопросом, и что потом будут делать с ответом.

Но это совсем другая история:).  

Выборка экстремальных случаев: "перекресток, где мы не против власти, а заодно с ней"

Увлечение авторов исследования при анализе интервью яркими, "говорящими сами за себя" цитатами, которые изобилуют  отчеты или статьи, вполне понятны и в ряде случаем оправданы логикой выборки. Однако, если нет обоснования фокусирования аналитики исследователя преимущественно на особенно выразительных высказываниях респондентов, которым придается особый смысл или , по мнению исследователя, не нуждаются  в комментариях, то создается впечатление, что в руках держишь какую-то заготовку для  сборников анекдотов или  афоризмов. Содержание статьи может послужить основой "информационного повода" для  СМИ или стать креативом для сценария пьесы или телешоу "Пусть говорят". 

В реальном "поле" респонденты обычно не слишком выразительны и красноречивы, бывает, что о самых необычных случаях, они говорят довольно таки обыденно, даже скучновато, т.к. могут не считают свой случай экстремальным и, как правило, не склонны к глубокой рефлексии.  Найти яркого рассказчика, художника слова - это редкая удача, которая сопряжена с риском получить недостоверную информацию вследствие увлеченностью собеседника художественным вымыслом и т.д.   

Обоснование логики  выборки «экстремальных случаев» заключается в том, что те уроки, которые можно извлечь из изучения необычных условий или объектов могут нести в сжатом виде всю информацию, которая заключена во всех промежуточных случаях, относящихся к генеральной совокупности. Однако здесь следует помнить, что такие случаи могут оказаться столь неожиданными, что способны исказить представление об изучаемом явлении.  

Для примера приведу выборку "экстремальных случаев", где целенаправленно собирались "истории", где респондент легко ("естественно") преодолевал негативные для становления гражданского общества установки на то, что от представителей исполнительной власти ничего хорошего ждать не приходиться, а для доверия к государству нужны веские основания, тогда как для недоверия к нему и его представителям никаких аргументов искать не нужно. Т.е. нужно было найти,  по словам одного из экспертов,"узкие перекрестки, где мы не против власти, а заодно с ней"

Можно предположить. что за этой установкой стоит прочно укоренная в массовом сознании общинная крестьянская традиция избегать прямые контакты с властью (между крестьянином и чиновником всегда стояла община в лице ее старосты) и не доверять ей априори.   Она то усиливается, то ослабевает под влиянием различных событий, но является общим фоном или фреймом, как схемой интерпретации событий и фактов, наделяющей отношение с властью определенным смыслом. 

Метод выборки критических случаев имеет целью изучить ситуацию, где эти схемы нельзя применить однозначно, где респондент осознает необходимость рефрейминга, то есть изменение субъективного смысла отношения с властью под влиянием новых фактов и связанных с ними эмоций и чувств. 

Поэтому, мы целенаправленно собирали экстремальные случая, где происходит не просто необычный случай, а происходит рефрейминг мыслей, чувств и действий респондента в контактах с представителем власти.   

Рассмотрим такой кейс из кластера интервью на тему «Случай на дороге»:

« День с утра не задался. "Гаишник" остановил за то, что не пропустил пешехода, который не шел, а стоял и ждал, чтобы я проехал. Пришлось убеждать, уговаривать, еле откупился. В результате опоздал на совещание, за что получил ….. от начальства.

Домой возвращался уже поздно, темно, снег идет мелкий, можно сказать гололед, еду медленно, 40 не больше. Повернул на Покровскую, как за поворотом перед машиной выскочил "гаишник" и машет, чтобы остановился, просто рукой.

Я просто озверел, ну, что же это сегодня, когда же это кончится и все такое.

Он подбегает и что-то кричит про пьяного урода, который сбил женщину с девочкой на светофоре и скрылся, он гнался, машину занесло. Надо догнать, давай быстро и т. п. Смотрю , и вправду, стоит их «девятка» уткнувшись в столб.

Я как то ошалел, плохо соображаю, а уже гоню вовсю вперед, он сидит рядом и все время что-то кричит, показывая куда повернуть, Все повторял, что надо отсечь его от «Тензина», там такие закоулки, может уйти.

Ну, понеслись. У меня мелькают мысли, что вот попал, машина новая, разобью, а долги за нее не отдал, дома ждут и что-то такое еще, тоскливое очень. Но потом, как-то забылось все, не знаю, азарт какой-то, даже не знаю, как сказать. Ничего стало не важно, ни то, что я не Шумахер, что машина не для гонок, что уже стукнул подвеску. Как -то, вдруг, стало не жаль ни себя, не машины, в голове только одно, догнать урода и как его остановить, если догоню.

Сержанту сказал про это. Тот ответил, что не беспокойся, лишь бы догнать.

Главное, хочу сказать, даже неудобно, но я тогда себя счастливым чувствовал. От того, что все правильно наконец-то в этой жизни. Вот я, вот гаишник этот, которого я 5 мин назад ненавидел. Делаем вместе правильное дело - ловим преступника, он знает как это делать, я помогаю, как могу, так и должно быть. Всегда. Хороший день, хороший!!!

Короче, не догнали мы его, другие «гайцы» его остановили на Степной. Когда подъехали, его уже вынули из машины и грузили увозить. Мы подбежали посмотреть на него, но он уже в машине сидел, не разглядел даже его рожу. Пошел к своей тачке, чтобы уехать. Сразу вспомнил, что могут свидетелем, протокол там, надо мне это... . Но сразу ехать не успел. Сержант этот подошел, давай говорит, запишу фамилию, ты помог в задержании, вот машину свою покоцал, благодарность там ….

Нет, говорю, не надо, мы же не догнали. Он стоит и я стою, как-то неловко стало, что-то еще надо сделать, сказать, а как, что.... . Он мнется, а я уехать очень хочу. Опять между нами это «стекло», опять по разные стороны прилавка. Вдруг он говорит, запиши телефон, если что надо там, ну, с техосмотром или проблемы какие, звони, помогу,порешаем. Руки пожали, посмотрели коротко так друг на друга. Он головой кивнул, ушел. Я телефон записал, но ни разу не обращался. Сам не знаю, почему. Проблемы ведь были. Наверно, сохранить хотел вот это, когда вместе, когда все правильно...

             "Говорящий" это кейс "за себя" или нет, не суть дела, но поле для анализа темы доверия, сотрудничества с властью, , того что, обычное право признает "правильным" и как такое взаимодействие может сделать гражданина счастливым, открывается широкое. 

Теоретическая рамка для качественного исследования: опыт рефлексии опыта исследователя

       Часто меня спрашивают, зачем в начале качественного исследования думать о том, в какую теоретическую рамку могут вписываться предполагаемые результаты исследования?

В практике работы «длинного стола» -это наиболее противоречивая и малопонятная тема для подготовки и проведении качественного исследования. Попробую обозначить проблему с позиции полевого исследователя, озабоченного сбором и интерпретацией первичных данных в створе вопросов: «что изучаем, зачем, кого, как и ну что имеем в результате».

«Наивные дети» и «коллекционеры теорий»

     Мне кажется, что тут явно имеются два полюса между которыми располагаются все менее радикальные взгляды на этот счет.

На одном полюсе стоит полное отрицание идеи, что до начала сбора первичных данных («до поля» ) надо проговаривать и прописывать в замысле исследования (программе, протоколе) теоретические концепты. Суть, как сейчас говорят, методологической «засады» в том, что какие бы данные не были собраны, они не смогут «сбить нас со следа» изначально выбранной теории. Мы де сознательно или подсознательно будем искать подтверждения и, безусловно, будем его находить. Эта теоретическая рамка будет задавать направление поиска и способ интерпретации данных. Она сужает и обедняет взгляд исследователя на объект исследования, «ограничивает возможность интеллектуального маневра». Короче, не дает выйти поле «с чистого листа», с «незамутненным взглядом ребенка» и осуществить логику выращивания теории «снизу» от первичных данных, т. е. воспользоваться подходом «обоснованной теории» Страусса, Корбина и др..

     На другом полюсе, под знаменем «научности и достоверности» стоят сторонники представления о научном факте как о достоверных данных, пропущенных через определенную теоретическую рамку. Логика здесь прямо противоположна. Ее суть в том, что надо «быть скромнее» и не претендовать на то, что до тебя никто не изучал национальные конфликты, гражданское общество, экономическое поведение и т. п. Не надо априори считать, что «устоявшиеся теории» вместе с их объяснительными схемами и концептами не адекватны современному феномену. Это еще надо доказать, а в процессе доказательства может быть удастся, если повезет, сделать небольшой шаг в их изменении или выйти на новый концепт.

Если первые, действительно похожи на «наивных детей», которые в поле «просто» наблюдают или «просто» задают вопросы по обстановке, давая респонденту выговориться, не давя на него, не навязывая своих представлений и проч. , то вторые, это «дознаватели», которые терзают респондентов вопросами «почему» и «зачем». Они знают, зачем задают вопросы, и что потом будут делать с ответами. Они не дают уходить от темы в пространные нарративы, дают недвусмысленно понять, что их интересует только информация, соответствующая целям и задачам исследования.

     Но, если внимательно приглядеться, то первые — это «лукавые дети», которые не признаются в том, что читали Вебера, Мертона, Лукмана, Сорокина, и что в снятом виде несут в себе их идеи, имеют свой исследовательский стиль, свои позиции, что замысел их исследования на самом деле опирался на известные подходы и т. п.

Когда это видно? Когда они вокруг выпущенной наугад «стрелы» (инструмента и собранных данных) рисуют мишень (теоретическую рамку) и объявляют, что стрела попала в цель. Это видно, когда редакция журнала ругает автора за то, что теория притянута «за уши» для придания статье «научности» и «обоснованности».

Вторые, похожи на коллекционеров с каталогом в руках, они заранее представляют, с чем могут столкнуться в поле (ведь все уже описано), как идентифицировать найденный «вид», а если «что-то новенькое», то в этом каталоге «теорий» можно всегда найти куда «вписать» этот феномен, а вот если не вписывается, то вот оно открытие.

     Я, конечно, утрирую, описывая крайние случая. Но, что происходит в рутинных практиках исследователя, потому что, глядя на эти шкалы, я сам себе задаю вопрос: «А какая разница в том, что сначала ты открыл каталог и ищешь описанные там виды "бабочек" или сначала ловишь «бабочку», потом находишь каталог и ищешь соответствие находке каталожным описанием вида?»

Три вопроса для теоретической рамки

    Очевидно, что оба этих подхода возможны и продуктивны. А на практике, кажется, важны в основном 3 вопроса: откуда берется хороший "каталог теорий", как научиться им грамотно пользоваться и при каких условиях «рамочный» и «безрамочный» подходы будут продуктивны?

   Для начала надо определиться о каком исследовании идет речь? Академическое исследование в упрощенном виде – это пересмотр устоявшихся теоретических концепций в свете новых фактов. Тогда в замысле исследования неплохо бы уже обозначить эти «устоявшиеся представления» в виде известных теоретических концепций. Например, пользуетесь понятием «доверие», как ключевым в исследовании общественных движений. Вы операционализируете его исходя из представлений Тенниса, Штомпки или это ваше собственное «устоявшееся» понятие? Определитесь на старте, ибо возникнет вопрос, как пересматривать то, что не определено, какие факты собирать для этого и т.п.

      Если этот исследование научно-прикладное, то теоретическая рамка просто необходима для решения задачи. Вы подбираете ту, которая больше всего подходит для этого и ваша компетенция проявляется в умении из многих известных концептов выбрать наиболее работающий в данном контексте, которому вы доверяете исходя из опыта решения подобных задач.

    Не забудем и фактор времени. Наиболее благоприятный формат для постепенного подбора «теоретических рамок», исходя их собранного материала – это редкий ныне в социологии формат длительных научных полевых экспедиций, где можно использовать подход «обоснованной теории», которая вырастает снизу под влиянием собранных фактов. Экспедиция дает возможность многократно подходить к объекту исследования, смотреть на него из разных перспектив, которые предоставляет созерцательная «культура медленности» полевой экспедиции , ее технологии постепенного вживания в социальный контекст данного объекта .

      А если время и силы ограничены, а у автора исследования нет необходимого теоретического и практического опыта работы с темой исследования , тогда мы имеет известную батыгинскую «эпистемелогическую кучу» информации сомнительной достоверности, которую беспомощно пытаются втиснуть в известные концепты для создания видимости научного факта.

Пример «безрамочного подхода»

   Итак, научная полевая экспедиция дает возможность наладить такой формат исследования, где процесс интерпретация собранных данных представляет собой последовательный перебор различных концептов, пока «на локаторе» не появиться концепт, который обладает приемлемой валидностью к собранным фактам. Как же это происходит в реальном «поле».

     Приведу пример из наших крестьяноведческих экспедиций под рук. Теодора Шанина.

1992 год. Беседую на кухне с хозяйкой дома( 64 лет, дояркой ТОО), в котором проживал (по условиям той экспедиции мы должны проживать в каждом селе по 8 месяцев). Сила экспедиции еще и в том, что ты можешь не задавать респондентам свои вопросы по неформальной экономике, которой мы интересовались, а непосредственно наблюдать за ее осуществлением, а потом уточнять смысл увиденного, сопоставляя все доступные факты. (Как говорил Маркес: « иногда не надо открывать дверь, чтобы задать вопрос»)

    Хозяйка повествует за чаем о том, что колхоз «упал на колени» из-за воровства. Ее праведный гнев направлен на безнравственных «моральных уродов», которые постоянно зарятся на колхозное добро и тащат все, что плохо лежит. А вот она в жизни чужого не взяла, не так воспитана, боится Б-га и т.п. Думаю, каждый читатель прекрасно знаком с этой риторикой. При этом говорит искренне, убежденно, приводит примеры.

    Соответственно, я как исследователь, делаю вывод о ее исключительной честности и высоких моральных свойствах личности. Однако, поскольку каждый день имею возможность наблюдать «неформальные практики», вижу, что она ежедневно возвращается с фермы с банкой молока или прочной «сумочкой» дробленки (примерно на ведро) для своего ЛПХ (корова, бычки, свиньи, птица). Пару раз видел, как у дома останавливался трактор с тележкой, откуда сгружались мешки с кормами (хозяйство по осени уже выдало работникам 2 т зерна за земельный пай и корма на «заработанный рубль») и узнал в трактористе механизатора хозяйства.

     Сопоставляя факты, я испытываю глубокое разочарование, теряю «веру в человечество» и считаю, что меня держат за «городского лоха». Гипотеза, что такая практика не воспринимается хозяйкой как «воровство», безусловно зреет, но не находит опоры в фактах. Факты состоят из оценки масштабов «растащиловки» , из «циничных улыбок» или, наоборот, «скорбных выражений лиц» своих респондентов, которые комментирует эти эпизоды повседневной жизни села, вполне отдавая себе отчет в содеянном («да разве бы мы брали, если бы.....» , « уж так сложилось, «жить то надо», «скотина каждый день есть просит»).

     Выход из «кризиса интерпретации фактов» нашелся неожиданно. Известный историк Виктор Петрович Данилов дал мне ксерокс статьи датированной концом 19 века, где описывалось общинное (имеется в виду русская передельная крестьянская община) понятие «права труда», которое предполагает, что если в производство продукта вложен труд работника, то работник имеет на него право, если иная компенсации трудовых затрат недостаточна или отсутствует. Примером там были споры на меже, когда по ошибке или умыслу запахивалась часть земли соседа. Наказать можно было по разному, но никогда община не отнимала урожай у нарушителя границ пашни в пользу потерпевшего. Только штраф или отработка.

       Отсюда, может быть, идет знаменитое «кто на чем сидит, то он, то и имеет». Но это «право труда» как любой устный закон обычного права обретал своеобразную легитимность, когда нарушалось представление сообщества о справедливости.

     Несправедливо оставлять ЛПХ крестьянина без кормов или вынуждать платить за них втридорога. «Право труда» быстро восстановит справедливость. Но, если только будет замечено, что «продукт труда» пошел не на дело или его норма (сколько положено брать «по совести») нарушена, общество включает санкции (нарушителя «сдают». Кстати, я слышал, что того механизатора, что привозил корма хозяйке, водили в правление «на правеж», т.к. он продал зерно, а деньги пропил, не донес до дома, «ушел в запой»).

     Теоретическая рамка «право труда» помогла мне понять феномен «воровства» в хозяйстве, как традиционный общинный способ «справедливого» распределения выращенного собственным трудом продукта для экономики крестьянского двора. Сравнивая «право труда» с концептом Дж. Скотта - «оружием слабых» из арсенала «моральной экономики», мне удалось построить модель экономического поведения членов ТОО и даже сделать прогноз, по просьбе председателя ТОО, на тему, какая часть урожая раствориться в ЛПХ, т.е. сколько возьмут по «праву труда». Прогноз подтвердился в отношении зерна, но не сбылся в отношении другой продукции (рыбное хозяйство).

Выводы

    Мог бы концепт «права труда» возникнуть, если бы я пришел в село сделать опрос населения , провести серию интервью без «вживания» и сравнительно длительного наблюдения ? Исключено. Вряд ли бы я увидел это «право труда» в практиках крестьянского «воровства» без формата экспедиции и опознал его без подаренного мне «каталога теорий» историка, т. к. о таких социологических концептах я не слышал.

    Могла ли теория «права труда» появиться у меня «до поля». Может быть, если бы повезло с экспертом или попалась случайно эта статья. Но я не уверен, т. к. этот концепт требует знания особенностей современной квазиобщины и экономики ЛПХ. Скорее не обратил внимание, т. к. его объяснительная сила для меня была бы также не очевидна, как для большинства «асфальтных социологов», которым я рассказывал эту историю.

  Да и не было у меня практического навыка приложения теоретических концептов к первичным данным. Он возник постепенно, в процессе работы над темой.

      Из этого напрашивается вывод о поэтапности обучения навыку грамотной работы с теорией. На первом этапе нужно научиться работать с «каталогом теорий», т. е. с чужим «каталогом» от учителей или экспертов. Надо набить руку на применении (не приспособлении) конкретной теории для решения практических исследовательских задач, т.е. идти по пути «коллекционера». Научится увидеть объяснительный потенциал концепта в собранном материале и научится отказаться от него в случае неадекватности. По мере накопление опыта в теме исследования сформировать свой собственный каталог для решения подобного кластера задач и научиться видеть в нем возможности и ограничения. После этого, наверно, возможен «безрамочный подход», когда попав в « теоретический тупик» исследователь поневоле открыт новому, т. к. он вынужден «теоретически опустошить себя», чтобы освободить место для приема новых концептов.

 Как это произошло со мной и с «правом труда»

Вежливость — это тоже метод ( с конференции "Вспоминая Грушина)"

      На состоявшейся 27-28 февраля конференции «Вспоминая Грушина» мне выпало выступить на тему доверия к субъективизму исследователя в качественном исследовании. К сожалению, говоря на эту трудную и болезненную для меня тему, я верно, был не очень внятен, т. к. мне пришли на почту несколько вопросов по существу моего выступления. Поэтому я постараюсь здесь более четко обозначить свою позицию по доверю к субъективизму полевого исследователя, которая есть продукт личной практики и не претендуя на тиражирование, а также пояснить один момент, важный для полевого исследования, который я упомянул, но не разъяснил, что, конкретно, имел ввиду.

1. Под доверием к субъективизму исследователя я понимаю ожидание определенного поведения в неопределенных обстоятельствах. Т.е. доверие к субъективизму полевого исследователя основывается на том, что мы ожидаем, что он, не смотря на любые обстоятельства (давление извне и изнутри) будет упорно требовать факты и беспристрастно их взвешивать, не будет подгонять факты под полюбившиеся ему теории, что по сути есть спекулятивное теоретизирование.
          
2. Доверие к субъективизму исследователя обеспечивается, по моему разумению, его готовностью предъявить артефакты, с помощью которых он осознавал и контролировал собственный субъективизм:

• Это протоколы исследования, где прописана его логика и соответствующие ей процедуры, которые объясняют откуда появились вопросы и как анализируются ответы, почему для изучения отобраны именно эти информанты и почему их 20, а не 5 или 50, какая теоретическая рамка выбрана для интерпретации собранных данных.

• Это полевой дневник, где виден уровень рефлексии и наблюдательности, качество самооценки своих действий и обозначена величина дистанции между объектом исследования, его роли исследователя и им самим, как личности. С помощью самоиронии или другими способами для соблюдения баланса между вовлеченностью и отстраненностью. 
• Ну, и следуя традиции от Тенниса, кроме персонального важно также институциональное доверие , т. е. знание того кто, когда и чему его научил, как институционально контролируется его деятельность и подтверждается квалификация (мы же доверяем свою жизнь пилоту самолета, которого лично не знаем на основе доверия к компании, к тем кто его учил и проверяет его компетенции). Я обычно спрашиваю, кого он считает своим учителем или наставником в профессии, чему он научился у него, где применил знания и что в результате. По разным причинам этот вопрос не редко остается без ответа, что конечно, доверия не прибавляет.

3. По ходу моего выступления было сказано, что для нас критерием субъективизма является вежливость исследователя в ходе коммуникации с респондентом и, что вежливость — это тоже метод. Идея рассматривать проявление вежливости как метода исследования принадлежит Теодору Шанину и исходит из его концепта «двойной рефлексивности».

    Вежливость исследователя проявляется не только в умении говорит волшебные слова «спасибо и пожалуйста», но главном образом в его убеждении, что никто из участников интервью, включая его самого не имеет монополии на истину, поэтому не допустимы ни менторский тон (учителя с учеником, взрослого с ребенком), ни наигранная приниженность (я в этом ничего не понимаю), информационное попрошайничество (откройте мне глаза, раскройте секрет) и льстивость ( только вы, с вашим опытом можете объяснить....).

    Вежливость полевого исследователя проявляется в таком же искреннем непонимании, желании разобраться и признании «экспертности» в данном вопросе, когда взрослый искренне спрашивает ребенка: «А что это за игра, как в нее играют? А кто такой Чигинтон, Смурфик, бакуган?»

     Если это живое интервью, а не безличная анкета или «опросный робот», то никакой самый изощренный и проверенный вопрос не сработает как надо, если не будет адекватно подан его носителем — исследователем.

     Если вы точно не знаете зачем в вопроснике (гайде), которые вам вручили данный вопрос, и что потом будут делать с ответом, то вам не будет очень интересен ответ респондента, да и он сам. Полученным таким образом данным доверия мало, т. к. обычно респондент отвечает на вопрос «чужого» исходя из контекста (надеюсь вы заметили, что «истории» бывают «для чужих», «для своих» и для себя»).

      Например, чтобы узнать, кто реальная власть не селе у нас был проверенный рабочий вопрос: «А к кому в первую очередь заезжает «городская власть»? Глядя на вас респондент может дать пять вариантов ответа в зависимости от того, как он воспринял ситуацию и вас лично: 1) Дать общий ответ. 2)Уклониться. 3) Соврать. 4) Уточнить вопрос («смотря какая власть и зачем приехала») 5) Дать правильный ответ.

    И это все в различных комбинациях, например, уточнить вопрос и уйти от ответа или, наоборот, уточнить и дать «правильный ответ»: « Раньше любая власть первым делом заезжала в правление колхоза. Потому что у председателя колхоза было власть, от него все зависело. А в сельсовете никогда ничего не было, к ней потом или вовсе мимо. Сейчас смотря кто и зачем. Могут к нашему фермеру Н. первым делом заехать, у него пол села работает, производство свое, то да се, он тут вопросы решает, не все, конечно, но многие, да».

     Какой вариант он «включит» заранее знать нельзя, но можно поспособствовать «правильному ответу» своей искренней заинтересованностью в правильном ответе, признанием его «экспертности», внятным объяснением зачем «побеспокоил» и от кого пришел и проч., т. е. «ВЕЖЛИВО СПРОСИТЬ».

Дефицит "behavioral skills" в квалификации полевого исследователя

             В Вестнике общественного мнения 3-4 (116) в статье  Н. Бондаренко приведены данные сравнительного исследования работодателей по проблематики профессиональных навыков работников. Я, в принципе, догадывался, что наши проблемы с подготовкой полевых исследователей должны быть тесно взаимосвязаны с общими проблемами профессионального образования в нашей стране, но не подозревал, что руководители компаний (n -1000) назовут, дефицитными, те же самые  навыки, которые мы пытаемся развить в наших исследователях.
     
  Судите сами, критико-аналитическое мышление, умение быстро переучиваться, способность самостоятельно ставить и решать задачи, работать в команде - это то, что нужно исследователю, что мы также пытаемся развить нашим методом "длинного стола".

Вторая вещь, которая не должна пройти мимо внимания - это тот факт, что неформальное обучение поведенческим навыкам, без которых знания становятся "чемоданом без ручки, от которого утеряны ключи" (обучение на рабочем месте, индивидуальное наставничество и проч.) уже недостаточны. Нужны новые образовательные технологии по обучению поведенческим навыкам.

На самом деле возможности получить необходимую информацию или готовые знания по любой теме неизмеримо выросли благодаря Интернету, возможности научиться их использовать остались прежними.

Мы представляем наш метод "длинного стола" именно как технологию по обучению базовым навыкам исследователя, который в качественных исследованиях выступает как основной инструмент.  Без наличия этих "скиллов"  использование инструментов качественного исследования, особенно таких сложных,  как исследовательское интервью, наблюдение, будет похоже на попытки человека, не научившегося уверенно держаться на воде,  пытаться плыть на спине, брассом и прочими стилями спортивного плавания.

В тоже время, как показывает опыт, освоить базовый уровень навыка рефлексии, работы в группе, критико-аналитического мышления и т.п., не является проблемой для участников, включенных в реальное исследование, где внимание их подготовки уделяется такое же, как и получению результатов .

 Так же как и навыки создания выборки для кач. исследования, создания и проверки ключевых вопросов и гипотез, применения схем анализа и навыка соблюдать логику исследования, как основу его достоверности.   формировать архив, вести полевой дневник, т.е. освоить элемнты ремесла полевого исследователя.

Сегодня, кажется что-то сдвинулось. По крайней мере, интерес к таким "технологиям" довольно быстро растет.  Тем коллегам, которые упрекают нас в том, что в качественных методах "технологии", алгоритмы обучения ремеслу исследователя или логические схемы анализа и модели выборки "ограничивают его интеллектуальную свободу", скажу, что речь идет о начальном уровне подготовки, об "обязательной программе", без которой лучше на "произвольную" не выходить.  Ну, право же, не помешали Шнитке и Стравинскому алгоритмы "сонатной формы" в создании их новаторских произведений, а системы обучения актерскому мастерству Станиславского и М. Чехова интеллектуальной свободе актеров и режиссеров. Думается, никакие модели и схемы, если их насильно не навязывают, не могут сами по себе быть ограничением свободы. В этом контексте единственным ограничением интеллектуальной свободы может быть свойства самого интеллекта, их применяющих.