Любая типология - это шарж на реальность

Спасибо коллегам, которые прислали мне на эл.почту  комменты по поводу «библейской классификации исследователей». Четверо из них задали по сути,одни  и те  вопросы, на который я хочу ответить здесь в блоге. Они напомнили мне, что я уже предлагал классификацию полевых исследователей («Индивидуальные исследовательские стили, 2012) и резонно спрашивают, как новая типология соотноситься с прежней и вообще, что дают эти классификации, если их можно «печь как пирожки и ни одна не является исчерпывающей».

            Я полагаю, что любая типология,  классификация или  модель социального феномена - это шарж на реальность. Чем больше «шаржа» на один и тот же предмет от разных "художников", чем более отчетливо видны главные черты, которые они подмечают в оригинале. Поэтому полезно бывает сравнивать разные классификации на предмет оснований для "шаржа". 

            Типология исследователей, о которой вспомнили коллеги, была сделана на основе  вопросов, которые задавали  исследователи друг другу за «длинным столом» при аналитической триангуляции результатов интервью. Так как сохранились записи нескольких обсуждений с участием одних и тех же исследователей, было подмечено, что часть их вопросов всегда присутствует в обсуждении. Вероятно, они являются ключевыми  для понимания исследователем сути проблемы.  Т.е. речь идет о  стиле полевого исследователя.

 
     На этом материале взникла забавная типология по этим ключевым вопросам.  Так "фактолог" спрашивает о фактах (когда родился, где учился), «психолог» - о чувствах и отношении (испытал ли  разочарование от того-то, как оценивает), «институционалист – о том, кто или что заставляет человека что-то делать, почему он решил, что должен государству или оно ему. «Дознаватель» обязательно найдет противоречия в ответах респондента и будет уточнять и т.п.

          Библейские аналитики подошли с другой стороны медали роли интервьюера. Их типология основана на различиях того, не как и о чем он спрашивает, а как слушает «интервьюер», т.е.,  что из услышанного он «оставляет себе, а что пропускает".

      Для меня такие типологии или модели - это упражнения для развития рефлексии полевого исследователя в целом и его осмысления своего  индивидуального стиля,  в частности.  Можно рассматривать генерирование таких классификаций как часть "практикума полевого исследователя", как те самые элементы его ремесла. 

      Кстати, на днях, я услышал интересное замечание какого-то киношного детектива, который сказал, что по степени узнаваемости для процедуры опознания  подозреваемого, шарж художника превосходит фоторобот и в некоторых случаях даже фото подозреваемого. Наверно он прав, т.к. магия художника позволяет схватить суть образа, которая неизменна, а изображение на фото бывает достаточно ситуативна (освещенность, состояние объекта в данный момент и т.п.) .
     А разве суть нашего дела не  в том, чтобы ухватить основные черты и закономерности, изучаемой нами социальной реальности?

Библейская классификация полевых исследователей

       Благодарю всех, кто проявил интерес к моему скромному блогу в 2012. Спасибо за вопросы и комментарии по различным аспектам применения качественных методов и полевой работе исследователя-социолога. Благодаря этому в блоге появляются новые темы, дополняющие наш "Практикум полевого исследователя".
       В качестве поздравления и пожеланий в связи с  новогодними и рождественскими праздниками хочется, сохраняя стиль контента блога, сгенерить что-то занятное и одновременно полезное для нашего общего дела.

Как выглядели ветхозаветные интервьюеры?
      
Библиографические поиски истоков понятий, парадигм и способов классификации, которые использует исследователь, иногда приводят его к библейским текстам, где он с удивлением обнаруживает, что он не только не оригинален в своих подходах, но и то, что инструменты анализа талмудических мудрецов вполне можно использовать и сегодня.

     Например,  в Устной Торе (Мишне) дополнением к четвертому разделу является трактат Пирке Авот (Изречения отцов). Это не только собрание этических норм и нравственных поучений, но там можно найти  своеобразные классификации учеников и учителей, людей задающих вопросы и воспринимающих ответы.  Некоторые из них, мне кажется, вполне подходят для классификации полевого исследователя в ситуации интервью.

     Я попытался и в результате получилась довольно занятная, на мой взгляд, классификация интервьюеров. Судите сами:
1. "Интервьюер - губка".  Все, что говорит респондент принимает на веру, без уточняющих вопросов, комментариев, даже если это не относиться  к теме исследования. Внимательно и сосредоточенно записывая все, что говорит респондент, побуждая его к развернутому ответу. Противоречия, явное искажение фактов, необычные суждения- все впитывается "собирателем нарратива" (в оригинале -"вбирает в себя все"). Задача не упустить ничего, все зафиксировать, потом "после поля"  отделить нужную информацию от "мусора".
2. "Интервьюер-воронка". Пропускает через себя все не задерживаясь ни на чем.  Его задача задать вопрос и зафиксировать на бумаге или диктофоне ответ, расшифровать и отдать "аналитику" (в оригинале- "принимает с одной стороны и выводит с другой").
3. "Интервьюер-фильтр". Особое внимание уделяется  ярким многозначительным высказываниям, "говорящим примерам", необычным оборотам речи, которые вписываются в "концепцию исследования", подтверждают первоначальные гипотезы и проч.  Практически нет попыток понять подлинный смысл ответа, особенно, если он не соответствуют  картине устройства мира интервьюера.(В оригинале - "пропускает вино, удерживает осадок")
4. "Интервьюер-сито". Заточен на получение ответов на ключевые исследовательские вопросы, релевантные теме исследования. Переспрашивает непонятное, уточняет, комментирует, добивается прояснения смысла ответа просьбой привести примеры или факты. Не дает далеко уклониться от темы, иногда  возвращается к уже заданным вопросам. Внимателен к неожиданным для себя ответам, особенно к тем, которые разрушают его первоначальные представления и гипотезы исследования. (В оригинале -"пропускает мучную пыль и удерживает муку")
     
     Лично мне доводилось попадать во все четыре кластера этой библейской классификации. О чем это говорит? Что человек, задающий вопросы и внимающий ответам не меняется в веках?
И все же, больше хочется в поле быть "ситом" или "губкой", если позволяют обстоятельства. Чего и вам, дорогие коллеги, в Новом году от всей души желаю.

Искренне ваш
Илья Штейнберг  

Зачем вести полевой дневник, когда есть диктофон?

Всегда записываете все данные.

Такие записи – свидетельство, что вы работаете.

                                                                                                                                                                                     Правило Финейгла

Навык вести полевой дневник на всех этапах исследования еще вчера можно было бы назвать необходимым элементом ремесла полевого исследователя, который использует метод качественного интервью, как  умение музыканта записывать звуки нотами .

 Опытного  исследователя всегда было видно по автоматизму привычки записывать по ходу интервью, да и в процессе обсуждения этапов исследования в рабочей группе,  ключевые слова, идеи, вопросы,  краткие комментарии,  яркие или необычные фразы, метафоры и сравнения, важные факты и т.п. и т.д.  

В 1986 г.  на  1 –й Всесоюзной конференции по общественному мнению в Тбилиси я увидел, как  один из участников (впоследствии выяснилось, что это был Б. Докторов)  непрерывно ведет какие-то записи всего происходящего на конференции и вне ее, во время экскурсий и т.п. Тогда это мне показалось странным и лишним, но спустя 5 лет, находясь в «шанинском» сельском  проекте, я делал тоже самое и уже не представлял себе, что могу без этого обойтись по ходу исследования. 

Инерция традиции ведения полевых дневников классиками социологических исследований, вероятно, пресекает пока саму постановку вопросов о том, нужно ли вести полевой дневник , что там обязательно должно быть и проч.  В наше представление об «иконе»  полевого исследователя   почти всегда включен его личный архив,  где видное место занимают «полевые дневники ученого».  Например,  вдова Б. Малиновского опубликовала его полевые записи исследований населения островов Тихого океана, из которых мы узнаем не только о том, что делал исследователь в поле, но, что он при этом думал и чувствовал.

Поэтому, когда задается вопрос о том, нужно ли вести полевой дневник во время интервью, когда есть диктофон, обычно у аудитории социологов, возражений не возникает, но и внутренней установки делать записи по ходу полевого исследования тоже не появляется.

Создается впечатление, что сегодня, когда исследователь лучше оснащен технически для записи интервью, чем его коллега 15-20 лет назад, (не говоря уже о Малиновском), полевые записи либо редко ведутся по ходу интервью или они не становятся частью протокола исследования и об их существовании знает только сам исследователь. 

Об этом можно судить по литературе, где авторы иногда указывают, что свои примеры они взяли из полевых записей. Обычно указывается , что это фрагмент из полевого дневника автора. Читатель может только догадываться, что это за документ. То ли это краткие заметки на полях, или подробное описание событий, чувств и мыслей исследователя и проч. Мы знаем, что полевые дневники могут быть похожи на объемистые тетради с рисунками и схемами. Могут по структуре напоминать  подобие  «девичьего  альбома», особенно если у исследователя был опыт « доверия личному дневнику» своих мыслей и чувств. Также полевые дневники ведутся как конспекты семинарских занятий или напоминают пометки  в ежедневнике. 

Но в большинстве архивов полевых исследований упоминаний о полевых дневниках встречается очень редко и они в большинстве случаев  не рассматриваются в качестве «данных» исследования. 

Таким образом,  можно сделать вывод, что сегодня полевой дневник не является  обязательным инструментом полевого исследования, как например, диктофон с расшифровкой  записи беседы или дневник наблюдений, тематический вопросник (гид), протокол встречи группы и т.п.

Итак, зачем вести полевой дневник, например, по ходу интервью, когда есть хороший диктофон и надежная видеокамера? Является ли он сегодня «лишней опцией» в инструментарии исследователя, где усилия, потраченные на овладение искусством одновременно задавать вопросы, слушать ответы и вести запись интервью вручную не соответствуют результату?

Обобщая итоги многочисленных дискуссий по этому вопросу, как опытных «полевиков», так и тех, кто находится в начале пути за нашими «длинными столами» , мы можем разделить все соображения на этот счет на три кластера ответов для чего нужен полевой дневник.

1. Для более полной и надежной фиксации всех исследовательских процедур («для протокола исследования»). 

Исследовательское интервью отличается от обычной беседы наличием протокола. Это запись самой беседы в виде ауди или видео материала + транскрипт интервью (подробная расшифровка записей).  Кроме этого в протокол заносятся факты, которые не содержит запись беседы. Это фиксация общего контекста интервью.

Например, описание внешности респондента, благоприятной или неблагоприятной обстановки интервью (респондент спешил, был расстроен,  озабочен, не заинтересован, боялся сказать лишнее) . Где, когда происходила запись интервью. Присутствовали ли третьи лица и т.п. Каким образом был получен «доступ к телу», известна ли была позиция респондента по данному вопросу, до начала интервью

Даже, если велась видеозапись интервью, она не может охватить весь его контекст, т.к как правило камера работает избирательно, а  исследователь видит гораздо больше.

В некоторых случаях полевые записи необходимы в случае отказа респондента от записи на диктофон или камеру. Вполне вероятны ситуации отказа техники или низкое качество записи из-за постороннего шума или тихой/ невнятной речи респондента.

      2. Для создания для создания доверительной и безопасной обстановки беседы («для респондента»)

В некоторых культурах и субкультурах не принято при разговоре смотреть в глаза собеседнику, считается проявлением нетактичности в беседе. Постоянное или частое разглядывание респондента может его смущать (особенно неуверенных в своей внешности людей), не дать сосредоточиться на мыслях и чувствах.

Ведение записи, показывает внимание к содержанию беседы, делает речь более внятной («для записи»). Для многих респондентов это подтверждение компетенции исследователя ( традиционные атрибуты полевой  работы- записи, протоколы).  

Исследователь имеет возможность при ведении записей прояснить  свой вопрос или ответ респондента рисунком, схемой или другими способами визуализации.

С помощью полевых записей можно управлять темпом беседы, например, замедлить его, если нужно. Или отложить записи, показывая переход к другой теме, неформальный характер беседы (не для протокола) или давая понять, что «ждал чего-го другого», «ответ очень удивил, даже записывать перестал» и т.п.

3. Для самого исследователя как инструмента исследования

       С помощью полевых записей исследователь может эффективно развивать методическую рефлексию. Например, можно встретить выдержки из полевых дневников, где авторы размышляют почему не работает та или иная методика, почему «не пришел респондент» и другие формы «по разбору полетов».

         Полевой дневник служит инструментом анализа первичных данных. Некоторые исследователи по своим полевым записям могут провести первичную кодировку и классификацию данных, выделить наиболее важные части интервью, интерпретации  ответов и проч. Фиксация идей или гипотез по ходу интервью или сразу после него может очень пригодиться на этапе «после поля»»

Важной функцией полевого дневника является профилактика «полевого шока», «исследовательского кризиса» и «профессионального выгорания».

Круговая цикличность практики качественного полевого социологического исследования

Дорогие коллеги,
Спасибо за интерес к нашей затее с онлайн или видео курсом в Шанинке.
Проект, мы надеемся, должен стартовать после Нового года. Объявление о начале работы и условия участия будут размещены на сайте Шанинки.

Я уже говорил, что этот блог для меня является своего рода инструментом изучения того, что интересует коллег в качественных методах и кому это интересно, а не способом самовыражения (хотя, это тоже важно, но здесь другая задача). Поэтому контент отражает эти интересы, т.е. текст появляется тогда, когда накапливаются схожие вопросы или комментарии.
Поэтому такая частота появления и такие темы. Такой вот эксперимент.

Я извиняюсь, что пока не могу поместить подробное описание фаз круговой цикличности практики полевого исследования (такого рода работу я быстро делать не умею). Скажу только, что это результат анализа полевых дневников "шанинских" сельских проектов за период 1990- 1994 гг. , а также исследований латентных групп (потребители наркотиков, ВИЧ-инфицированные и т.п.), а также полевые записи впечатлений от работы с участниками вооруженных конфликтов в Чечне (1997-1998 гг.). Особую ценность для анализа представляли видео записи "длинных столов" на курсах качественных методов исследования в ЦСПО при ИС РАН ("кухтеринские курсы") за период 2009-2012. Огромное за это спасибо сотруднику ЦСПО Владиславу Бойко за качество записи и внимание.

А для тех,  кто уже последовал призыву  Роберта Парка  "испачкайте ваши руки в настоящем исследовании» (такой вот привет от Чикагской школы 20-х прошлого века), могу только перечислить эти фазы, которые неизбежно проходит полевой исследователь, и которые следует учитывать при его подготовки и непосредственной работе в поле и после него:

1. Предполевая эйфория или страх перед полем: исследовательский «кураж»  и «мандраж».

2.     «Шок от реальности поля»

3.     Кризис адаптации к полю

4.      Адаптация и ассимиляция с полем

5.     «Фаза сухого остатка» («аналитический шок»)

6.    Презентация результатов

7.     Идея нового поля

Алхимия качественных методов в социологии

Из-за слабой формализации метода исследования и аналитических процедур  в работе с первичными данными результатов исследования, а также проблематичности  использования позитивисткого подхода,  успешные и известные социологи – качественники часто похожи на  алхимиков, нашедшие философский ("социологический")  камень.  С его  помощью они обращают любые наблюдения за повседневными практиками или изучение всяческих социальных феноменов в парадоксальные теории, в продуктивные объяснительные модели поведения и занимательные тексты статей и монографий.

Этот социологический камень называют по разному, например, социологическим воображением, методической рефлексией, дискурсивной  компетентностью, социальным интеллектом или более осязаемыми вещами, типа  "осевое кодирование" или "фрейм-анализ". 

Есть еще сакральные "врожденное научное чутье", "богатая интуиция" и "это у него от Б-га" .

            Сакральность и магия искусства вытаскивать на свет мотивировки поведения респондента  в глубинных интервью, изумление от проницательных интерпретаций увиденных событий и социальных  явлений искушенными наблюдателями или научные выводы социолога, которые лежат за пределами обыденных объяснений становятся  очевидными, когда коллега задает "невинный вопрос": "А что, без дискурс-анализа и осевого кодирования, если бы ты имел возможность долго и внимательно читать этот текст, сопоставлять,  выявлять противоречия и просто думать,  ты бы пришел к другим выводам?"  

             Обычные ответы, типа "а  кто его знает", " а когда у нас есть достаточно времени" или " раньше я просто это не называл осевым кодированием", наталкивает на определенные размышления о методе подготовки социолога-исследователя в "качественном поле". 

                    

           Безусловно, нельзя сбрасывать со счетов способность человека к самообразованию, более того обладая любопытством и врожденным социальным интеллектом многие вещи можно освоить совершенно самостоятельно.  Как показал эксперимент Н.Негропонте с детьми в Эфиопии, у которых не было школы, но взамен экспериментаторами  был предоставлен в распоряжение планшетный компьютер, они смогли его освоить на элементарном уровне и даже научиться как-то читать без учителей и инструкторов.  

         Другой вопрос - это длительность, качество обучения и продуктивность применения знаний. Но этот вопрос можно поставить иначе, например, как, несмотря на обучение в вузе, магистратуре и аспирантуре социолог слабо  владеет ремеслом полевого исследователя, особенно на фоне владения ремеслом преподавателя. Эти ремесла связаны между собой. Многие социологи в преподавании  своей дисциплины вполне достигли уровня искусства, но магии в этом ремесле все же гораздо меньше. Может все дело в том, что овладение искусства исследователя тормозиться недостаточным личным   опытом и владением ремеслом полевого исследования на уровне навыка и умения? А может нет адекватного задаче подготовки полевого исследователя "метода по обучению методу"? Может в обучении не учитывается специфика полевого исследования, которое  имеет свои определенные циклы и особые фазы? Может " качественное поле" предъявляет особые требования к личностным характеристикам исследователя, его профессиональной подготовке?

          О том, что таких навыков у многих нет говорит факт "полевого шока" у начинающих интервьюеров в свободных интервью от того, что его  навыки и позитивный бытовой опыт  проведения беседы, а интервью внешне выглядит как  беседа, полученный в ходе культурной социализации и воспитания, не работает  для продуктивного исследовательского интервью. Ответ. Либо здесь нужны другие  навыки, т.к. бытовые навыки общения имеют свою специфику, либо навыков недостаточно.  

         Это как в известной байке про Шаляпина, которого извозчик спросил: " Барин, а чем вы занимаетесь? "Я пою",- ответил Шаляпин. "Ну, петь и я умею, а делаете то вы  что?"

Т.е. ремесло профессионального певца кое в чем отличается от умения петь любителя  спеть в своей компании.Есть самородки от природы обладающие поставленным голосом или слухачи, которые легко подбирают мелодию на любом инструменте. Однако, назовите пример, когда такой не обученный "слухач" побеждал на конкурсе профессиональных музыкантов.

Мы сейчас в Шанинке запускаем проект под названием "Практикум полевого исследователя", где двум группам слушателей будет предоставлена возможность познакомиться с методикой, которая помогает разобраться в "алхимии" метода,  широко используемого в качественных исследованиях  - метода глубинного (не формализованного, свободного) интервью. 

Методика основана на методологии «двойной рефлексивности» основателя МВШСЭН Теодора Шанина. Занятия проходят в формате «длинного стола», который представляет собой сочетание научного семинара с методами проведения открытой групповой дискуссии (ОГД), креативной группы, «мозгового штурма» тренинга основных элементов ремесла полевого исследователя в контексте работы над конкретным исследовательским проектом.

Цель практикума помочь исследователю осуществить трансферт имеющихся у него знаний по теории и практике качественного  исследования в рабочий процесс получения научных результатов в ходе конкретного полевого исследования, т.е. отработать навыки и умения «что-то делать руками». Впервые будет использована наша последняя разработка, связанная с учетом особенности фаз проведения  качественных исследований - "круговая цикличность практики полевого исследования".

Предполагается эти занятия провести в он-лайн режиме или в виде видео- курса для всех заинтересованных в этой теме. От того, сколько будет желающих посмотреть, как социологи обучаются "что-то делать руками" (как возникают рабочие гипотезы, тестируются исследовательские вопросы, конструируется модель выборки, интерпретируются ответы респондентов, создаются микротеории и тексты) будет зависеть качество съемки занятий  и выбор его  формата.

Если эта затея Вас заинтересовала  и Вы бы хотели посмотреть и поучаствовать в нашем "практикуме", то оставьте любой комментарий. Сомнения, надежды  или предложения приветствуются. :) 

Как прогнозировать устойчивость социальной сети?

Интересный эксперимент с методикой "длинного стола" по прогнозированию возможности создания и устойчивого развития профессиональной социальной сети "исследователей социальных проблем в Сибири" был проведен на Байкальской школе на о. Ольхон в начале сентября 2012 г. 

Проблема устойчивости социальных сетей организована вокруг целого ряда вопросов о необходимых для ее формирования и функционирования ресурсов, об объединяющем всех участников интересе, идеях и  ценностях, которые они разделяют, границах сети, этапах развития сетевых связей и отношений, особенностей трансфертов знаний и умений в профессиональных сетях, о сетевых  координаторах, которые плетут и ремонтируют сеть связей между участниками, о специфичной сетевой культуре "плоских" организационных структур, их нормах традициях и ритуалах, о проблемах взаимозаменяемости сетевых узлов и т.п. и т.д.

Двум параллельным группам, состоящих их участников и ведущих БШ 2012, было предложено построить прогнозную модель социальной профессиональной сети, которая должна объединить исследователей из разных регионов Сибири. Суть задачи состояла в том, что нужно было найти способ понять, кто и почему из заявивших на школе желание принять участие в сети,  во-первых его реализует на практике в той или иной форме и сколько из них останется в регулярных сетевых связях и отношениях спустя год после "запуска сети". 

Надо отметить, что вначале казалось, что эта задача не разрешима, если учесть сроки для  создания сетевой модели, недостаточность опыта исследования сетевых организаций у участников групп, традиционные для нас проблемы с саморефлексией (самое сложное исследовать свою мотивацию и свои отношения с окружающими), а также умение работать в исследовательской команде. В дополнении к этому добавляются нерешенные на сегодняшний день методологические проблемы, связанные с пониманием механизмов образования и функционирования социальных сетей и факторов их продуктивности и устойчивости. Кроме того, барьером для включение в такую работу является существующая установка на скептическое отношение к тому, что гуманитарии  вообще, а социология в частности способна на какие-то либо реальные прогнозы.  

Пессимистические ожидания инициаторов эксперимента заключались в том, что вследствие вышесказанного группы утонут в непродуктивной дискуссии по поводу того, что считать сетью вообще, уйдут в абстрактные рассуждения о принципиальной невозможности планировать и предсказывать  отношения между людьми и сетевые взаимодействия в особенности, забудут, что речь идет не о научной тусовке, семинаре, проектной работе или общественной организации, а о конкретной профессиональной сети, для решения определенного круга задач. Но главное опасение состояло в том, что участники групп, постараются уходить от  неудобных сетевых вопросов к ним лично по оценки собственных потребностях в данной сети, своих материальных и нематериальных ресурсов для сетевого трансферта и взаимообмена, а также необходимости дать оценку ресурсного потенциала инициаторов сети и их системообразующих организаций. 

 

Однако, вопреки этим объективным барьерам, как выяснилось, методика "длинного стола" позволила, если их не устранить, то явно снизить их деструктивное влияние.

Гипотеза здесь в том, что к довольно жесткой форме групповой работы по актуализации своего    

знания и исследовательского опыта по теме, который диктует метод, прибавилось навыки, обусловленные нашей культурой,  работы в условиях цейтнота и  аврала, общей неопределенности, хронического дефицита ресурсов, а также драйва (когда "глаза загораются")  участников по поводу нахождения выхода из неразрешимых проблем с учетом соревновательного момента и общей цели.  Та же свою роль сыграла междисциплинарность состава "длинных столов" (социологи, историки, географы, математики, психологи, филологи) и их желание не замыкаться в границах своих дисциплин, благодаря особой атмосфере научного поиска и доброжелательности, которой славится БШ. 

Короче, если удается достигнуть ясности цели при объективном ограничении времени, то наши исследователи самозатачиваются на креативный прорыв в решении задачи нестандартным способом.   

А может сказалась мистическое влияние Ольхона, известного места для паломничества 

бурятских и тувинских шаманов и буддийских монахов :)

 

В результате были построены две довольно оригинальные модели сетей, одна из которых через "ведущую метафору сети" позволила выявить и обосновать реальный риск трансформации сети после ее "запуска" в  общественное  движение, где задачи профессионального роста участников ( совместная проектная деятельность, обмен опытом, умениями, знаниями и информацией, создание референтных групп "незримого университета", ресурсов для интеллектуальной и моральной поддержки и защиты ученого) отходят на второй план. 

Другая "трехвекторная" модель сети, несмотря на мнимую  простоту, позволяет довольно определенно представить себе субъективную мотивацию и  установки на участие в сети до начала ее старта и факторы, которые могут на них повлиять в ту или иную сторону,  и которыми, в принципе, могут управлять "архитекторы сети".  

Более того, если прогноз на то, сколько останется к концу года  из числа тех, кто "дал зуб" за то, что будет так или иначе принимать посильное участие в данной сети, получит подтверждение, то можно говорить о появлении относительно простого и эффективного  инструмента для прогноза устойчивости профессиональных сетей, одновременно погруженных в реальные и виртуальные взаимодействия (оффлайн и онлайн коммуникации).   

От себя, как ведущий "длинного стола по сетям", хочу выразить свою благодарность всем участникам БШ за доверие ко мне (участие в таких экспериментах всегда риск), за их открытость, профессионализм, творческий подход к делу и надеюсь на то, что наши профессиональные и человеческие отношения, которые сложились на школе  сохраняться в любых сетевых и не сетевых форматах.   

С уважением к Вам. Илья Штейнберг. 

 

Проблема подготовки и оценки интервьюера в качественном исследовании по высокотехнологичной проблематике.

     Здравый смысл говорит за то, что лучший вариант – это когда исследование по теме, требующей, например, технических знаний в области создания программных продуктов, проводит эксперт в данной теме, знающий специфику производства и продвижения продукта, терминологию и т.п., но еще вдобавок,  владеющий инструментами сбора и анализа качественной информации. 

Иногда "заказчик", теряя терпение в попытках объяснить "интервьюеру"   особенности производства своей продукции или услуги, требования к персоналу, саму суть возникающих технических, маркетинговых и законодательных проблем, предлагает исполнителю: " Давайте, обучим наших сотрудников, как брать интервью и проводить их анализ,  и они узнают и поймут все, что нужно".   

Итак, проблемная зона в этом вопросе организована вокруг  профессиональной компетенции интервьюера в теме исследования и в уровне владения им методом сбора информации, например, инструментом глубинного интервью фокус-групп или наблюдения, схемами анализа и т.п.

У анкетера в количественном исследовании эта проблема остро не стоит, т.к. ему нужно просто получить ответы на все вопросы анкеты и надежно их зафиксировать в формализованной форме, не вдаваясь в их смысл, без учета контекста ответа. Это проблема разделения труда и меры ответственности за конечный результат. Не он придумал вопрос, не он будет анализировать ответ, не он отвечает за итоговый отчет, где будут подтверждены или опровергнуты гипотезы, найдены взаимосвязи описан и понят механизм данного феномена.

           Однако, практика говорит о том, что часто качественные интервью проводят не эксперты в этой области, а социологи, и  что удивительно, нередко получают релевантную задача исследования информацию.

За счет чего?

        В большинстве случаев это зависит от правильной постановки   этих задач в данном исследовании. Если будут стоять сугубо выяснение технических аспектов проблемы развития производства, то социолог вряд ли будет продуктивен.   Другая сторона его эффективности зависит от адекватной теме  подготовке исследователей и организации всего процесса исследования. Иными словами, если он правильно "заточен" под тему исследования и владеет профессиональными знаниями и умениями в качественных методах социологических исследований, то риск услышать от "заказчика" фразу: "Я это все знаю без всякого опроса, ничего нового, чтобы помогло мне решить задачу я так и не увидел", будет существенно меньше.  

        Тезис 1. "Качественный исследователь" может не обладать профессиональными знаниями эксперта в данной области, но он обладает профессиональными знаниями в методах сбора и анализа информации, а также  знаниями о социальных процессах и явлениях.

        Итак,  социолог, не будучи   экспертом  в области  высоких технологий, может быть эффективен поскольку решает задачу не выяснения технических причин производства, а выяснением как и зачем респонденты решают или не решают эти проблемы, как они их видят, что способствует или препятствует  желанию их преодолеть. Т.е. он занят человеческим фактором и в этом вопросе он должен быть экспертом. 

        Сыщик,  распутывающий мотивы преступления в цеху, на транспорте, в банке, в ресторане, не явл. экспертом в этих областях деятельности, поскольку решает иную задачу. Понять мотивы поведения, собрать факты, восстановить картину событий и ее участников. 

        Социолог отличается от сыщика тем, что компетенция детектива понятна и однозначна, а социолога не вполне ясна. С другой стороны социальные проблемы тесно связаны со спецификой деятельности индивидов, зависят от институциональных факторов определяющих характер проблемной ситуации, знать и понимать которые необходимо. 

        Выход видят в специализации исследователя на определенной теме, либо его предварительной общей подготовке в "технической стороне вопроса", либо обучении в процессе полевой работы.

         Однако, основа успеха в решении этих задач зависит в основном от общей исследовательской культуры, как уровнем владения инструментами критико-аналитического мышления, техниками сбора и анализа первичных данных, умением находить экспертов в данной теме, грамотно построить выборку, позаботиться о надежности и достоверности результатов исследования и еще многом другом, что является теоретическими и практическими  составляющими элементами данной профессии.