Естественные, неестественные и противоестественные коды в анализе глубинных интервью.

     На завершении июльской "школы -студии" этого года мы задавали  традиционный вопрос о том, что участники увозят с собой в  в "методическом чемоданчике", который, как известно, бывает "без ручки" или "ключа", а также имеет внутри вид "дамской сумочки", где "все свалено в кучу и надо постоянно рыться, чтобы найти нужную вещь" (цитата участницы школы прошлого года).

     У нас этот "чемоданчик" имеет три отделения: "для сувениров" - теоретические концепты и парадигмы качественного подхода (феноменология, понимающая социология, "двойная рефлексивность и проч.; "для игрушек" - упражнения и тренажеры для перевода знаний в практические навыки ("молчащий клиент", "ежиный тест", "группоовй полевой дневник") и отделение "для рабочих инструментов" ("внутренняя структура глубинного интервью", 8-кокнная модель выборки" , полевой дневник и проч.)

    На этот раз в отделение "для рабочих инструментов"  среди прочих попали инструменты открытого и осевого кодирования полевых записей интервью с экспертами ( тема интервью: " Внешние  мотивы  вовлечения   волонтеров в деятельность  политических движений").

Ранее они попадали в отделение "для игрушек" или вообще не упоминались.

   Известно, что процесс обработки и анализа первичных данных, полученных в ходе глубинных интервью, представляет собой трудоемкую и ответственную для конечного результата исследования процедуру. Наиболее распространенным методом анализа транскриптов  интервью был до  90-х метод "рекле" (режем-клеем). В докомпьютерную эпоху мы печатали на пишущих машинках тексты расшифровок интервью под копирку, вырезали те части текста, которые считали важными для ответов на ключевые вопросы темы исследования, придавали им названия и наклеивали их на отдельные листы, озаглавленными отдельными словами или фразами, передающими сходный смысл всех ответов респондентов на данный ключевой  вопрос темы. 

     В 90-е, после знакомства с именами  Страусс, Корбин , Глезер, Чармез и др., эту процедуру "нарезки и поименования" частей текста интервью , выполненную с помощью редакторов текстов, стали называть открытым или исходным кодированием. А "наклейку" на отдельные листы бумаги, вероятно, можем сравнить с осевым кодированием, поскольку, мы были также озабочены поиском ключевой "ядерной" категории, вокруг которой можно собрать "нарезку " из цитат респондентов. 

     В этих сравнениях можно пойти дальше и набравшись "окаянства" утверждать, что в случаях, когда в заголовки этих наклеек с "нарезками цитат" выдвигалась метафора или фигура речи, то это было похоже на "интепретативные репертуары" Дж.Поттера и др., которые используются в дискурс-анализе, когда хотят показать, что   для описания феномена или действия используется ограниченный спектр терминов. 

    Однако это не означает призыв к "импортозамещению" процедуры кодирования на  "рекле", а на необходимость обращения внимания на базовую процедуру анализа транскрипта интервью или записи в полевом дневнике - кодирование или "нарезку цитата" в прежней редакции. 

   Обычно под "кодом" , понимают слово или фразу, отражающие основной смысл того, что хотел сказать респондент реагируя на вопрос исследователя, приводя пример, сравнение или рассуждая на предложенную тему. 

     В  практике нашей школы мы используем при анализе три вида кодов:

1) "естественные" - дословные слова респондента. Например, одним из признаков "политического волонтерства" на этапе "до поля" мы считали "добровольность и безвозмездность". Однако, эксперты решительно отвергли категорию безвозмездности для волонтера в политическом движении,  указывая на то, что активность таких волонтеров может преследовать выгоду, но определенного свойства, которую обозначили, как "отстроченная выгода". так появился "естественный код" - "отсроченная выгода", куда начали попадать цитаты, где эксперты отмечали мотивировки, связанные с карьерой, получением рекомендации, возможность поездки на другие "тусовки в красивом месте с бесплатным проездом, проживанием и питанием" и проч.  

2) "неестественные коды" - это то, что придумали сами исследователи в попытке интерпретировать смысл ответов экспертов.  Это может быть как научные термины, так и 

метафоры, не имеющие отношения к науке, но точно передающие смысл сказанного. Например, один из экспертов привел классификацию волонтеров, где критерием волонтерства является "регулярность участия в активностях движения , хотя бы не менее, чем раз в год", принадлежность к среднему и выше слою населения по доходам и добровольное желание участия в движении. Само собой напрашивались коды к доминирующим качествам "полит.волонтера" -  "ежегодный, не бедный и добровольный". И вот тут, у одного из участников "длинного стола" вырвалась ассоциация: "Дед Мороз, что ли?"   Он ежегодный, не бедный, раз с мешком подарков и сам приходит.  Вот так появился "неестественный "  для полит.волонтера код - "Дед Мороз".

3) "противоестественные коды" - это те же "неестественные коды", которые предназначены не для понимания и объяснения изучаемого исследователем социального феномена, а для достижения иных важных задач. Например, для придания видимости "научности" тексту презентации или для привлечения  внимания к оригинальности и самобытности самого автора исследования, чтобы его запомнили.  Такие коды иногда отражают поиски нового понятия , адекватного для описания результатов исследования или претензии на "новое слово" через введение малопонятного или неожиданного словосочетания, создающее иллюзию приобщения к высокой науке как искусству выражаться красиво, туманно и крайне многозначительно.   Например, эксперты указывали, что политические волонтеры в отличии от "социальных", как правило,  интегрированы в формальные или системные отношения с партиями или движениями, тогда как социальные волонтеры часто стихийны и вне систем. 

Понятие "квазиинституциональная дистантность акторов волотерского активизма в политических движениях" могла бы сойти за пример "противоестественного кода".  Однако лучшим примером для этого в нашей школе явяляется термин "анропофоморный дендромунант", под которым скрывается всем известный герой детских сказок - Буратино. 

    Это же радикально меняет восприятие. Можете провести эксперимент. Перепостите эту статью своим коллегам, но с названием:  "Феномен "атропоморфного дендромутанта" в качественном анализе результатов  глубинных интервью"   

Что такое качественное интервью в социологии?

      Фокус вопроса о главных отличиях качественного интервью по сравнению со стандартизированными процедурами в социологии ,  обычно крутиться вокруг темы необыкновенной эмпатии, которой должен обладать интервьюер во время разговора с респондентом, с целью создания благоприятного эмоционального фона доверия к собеседнику и его заинтересованности содержанием  беседы. Это в идеале должно порождать  желание свободно выражать свои мысли, чувства, приводить примеры и дарить исследователю проч. «нарративные» штуки.

      Непременным атрибутом качественного интервью эксперты назовут   явное преимущество  открытых вопросов, которые порождают не менее «открытые» ответы, смысл которых должен раскрыть исследователю «жизненный мир респондента», его «оптику» через которую он видит проблему, т.е. понять его «конструктор реальности». Даже, если он уклоняется от темы вопроса, это не повод вернуть его в поле исследовательского интереса интервьюера, а импульс к размышлению о том, с чем связано эта девиация.  То ли с банальным нежеланием отвечать из-за соображений безопасности или с  «идиотизмом» формулировки самого вопроса, сложной и непонятной  темой разговора, а  может быть это и есть  «такой вот ответ». Поэтому надо дослушать до того момента, когда это станет более или менее очевидно. Т.е. на первый план выступает искусство гибкой и моментальной  интерпретации смысла вербальной и невербальной реакции респондента на «раздражитель»  - исследовательский вопрос. Причем, это надо делать как в процессе интервью, так и на фазе его анализа.

     Реже,  упоминают такое отличие качественного интервью, когда к в случае необходимости, интервьюер может  высказывать свою точку зрения на данный вопрос, делиться своим опытом, давать советы, рассказывать байки. Т.е. качественное интервью допускает возможность  включения «запрещенных опций» -  элементов  коучинга и консалтинга по ходу беседы, что совершенно недопустимо в стандартизированных процедурах и навеки заклеймено  как проклятый «эффект интервьюера».  Хотя при этом считается, что высшим пилотажем в этом деле является момент, когда респондент забывает о присутствии интервьюера, как будто беседует с самим собой, а интервьюер только понимающе кивает или выражает свое неотрывное внимание невнятными звуками, жестами и мимикой.

   Эта ересь обусловлена пониманием качественного интервью как неэквивалентного обмена эмоциями, чувствами, мыслями и действиями. Это понимание, что другого пути к «благоприятной эмоциональной атмосфере» попросту нет, даже если вы заплатили деньги за достоверность информации информанта.  Чем же меняются интервьюер и информант? Зависит от ситуации и ценностной ориентации информанта, его актуальной «потребности» на момент интервью. В основном, по опыту, их 4. Это потребность в новой информации, в практическом решении своей задачи, поддержке своего статуса (соц. капитала, репутации, тщеславия, самоуважения и самоутверждения), в психотерапии эмоционального состояния («вентиляции  эмоций», психологической поддержки, проработки посттравмы и проч»).

  И, наконец, к основным признакам качественного интервью будет относиться специфический взгляд на результаты интервью, суть которого в том, что «ответ» респондента является продуктом «двойной рефлексивности» (автор термина -Теодор Шанин) , т.е. причудливой комбинацией рефлексии исследователя с рефлексией информанта по поводу предмета беседы  , можно сказать «коллаборативной рефлексии», где понимание, что считать ответом и в чем его смысл – продукт взаимодействия собеседников в интервью.

И это надо уметь учитывать при интерпретации первичных данных.

    Рассматривая понятие «качественное интервью» из этой перспективы, мы не можем не заметить торчащие от всюду «уши» психотерапевтического интервью Карла Роджерса, приспособленного для решения  социологических или маркетинговых задач. В этом нет ничего странного или негативного, если интервьюер понимает различие применения этого метода в психологии и социологии. Например, посмотрим на «эмпатию»  как главный инструмент интервьюера, по мнению экспертов. Сам Роджерс предостерегал от туповатого представления об эмпатии как способности «влезть в шкуру другого», понять его эмоции, чувства, мысли, желания и проч.. Он постоянно указывал, что это опасная иллюзия. Психолог должен помнить, что никогда у него не выйдет полностью поставить себя на место другого, что это делается «как бы». Т.е. речь идет скорее о внутреннем постоянном стремлении, которое важно в клиническом интервью для понимания собеседника и демонстрации ему готовности психолога к активному слушанию. Делать интерпретации поведения и хода мыслей клиента на основе уверенности, что  удалось встать на его место и развивать интервью в соответствии с этой идеей – большой риск ошибки.  

    Второй момент, который, мне кажется, важно не забыть, кто качественное интервью в социологии – это исследовательская процедура, построенная по определенной внутренней структуре, следовать которой респондент согласился, даже, если только примерно представляет свою роль.  Компетенция психолога заключается в  умении «полечить душу» - решить психологические проблемы клиента, который сам обратился за помощью или его убедили это сделать.

Компетенция социолога – в умении получить информацию релевантную целям и задачам исследования у человека, который согласился ей поделиться из разных соображений, но сам не испытывает потребности, сходной с потребностью клиента психолога. Понятно, что превращение качественного интервью в сеанс психотерапии или психологическую консультации – свидетельство некомпетенции интервьюера.

   В качественном интервью исследователь, если можно сказать, работает своей субъективностью, которую он должен постараться осознать и использовать как инструмент исследования. Это связано с неспецифическими навыками наблюдательности, любознательности, критико-аналитического мышления  и рефлексии своего личного исследовательского опыта и стиля полевого поведения, которые нуждаются в специальных тренировках. В ситуации «интервью как обмен» в разы вырастает требование в интериоризации  интервьюером  ключевых  исследовательских вопросов, которые должны цеплять интервьюера эмоционально и интеллектуально для заражения собеседника искренним исследовательским интересом исследователя.

    Быть внимательным к контексту беседы и ее эмоциональному фону – важно, но парадокс заключается в том, что мы видим содержательные информативные интервью у исследователей совершенно, казалось бы, не озабоченных  «влезанием в шкуры». Это его собеседник примеряет на себя «шкуру» исследователя и становиться соучастником проекта. И, наоборот, харизматичный «эмпат» ,  в поле становится производителем «пустых интервью».  Сдается, что исследовательская компетентность,  знание сути проблемы, умение создать «исследовательское пространство» своими вопросами по существу дела и искренней, заинтересованной  реакцией на рефлексию собеседника, является приматом над эмоциональной нагруженностью качественного интервью в социологической практике. 

Это не умаляет значение наличия эмпатии у интервьюера, но для качественного интервью для решения социологических задач, она, мне кажется, не стоит в рейтинге эффективности интервьюера под №1. 

Об инструкции по использованию своих мозгов

Понятийное и критико-аналитическое мышление, любознательность и последовательность в логике решения задач, упрямое требование фактов и их беспристрастное взвешивание. Эти и другие подобные важные общие  навыки - вот тот фундамент, который даёт их обладателю фору в освоении любого вида интеллектуальной деятельности. 

Считается, что в их формировании и развитии два института имеют решающее значение - это семья и школа. В начале мая, на празднование 85- летия физико-математической школы 13 (сейчас ФТЛ-1), мне довелось убедиться в справедливости этого утверждения, как одному из её выпускников образца 1973г. 

Что отмечали все её ученики, причём, как те, которые закончили её полвека назад, так и те, которые получили аттестат недавно? Они говорили о том, что если при встрече с незнакомым человеком необъяснимо быстро возникает взаимопонимание, то часто этот незнакомец оказывается выпускником “тринашки”. Может быть здесь проявляется то, что делает школу настоящей Школой. Это сходство неспецифических навыков мышления и ценностей в широком смысле.

Особенно интересно, что, если понятийное и логическое мышление наши учителя целенаправленно развивали в рамках своих предметов, то никто из нас не смог припомнить, чтобы они, когда - либо прямо говорили на какие то морально-этические темы или проводили специальные уроки, где объяснили бы нам,  “ что такое хорошо и что такое плохо”. Просто много времени проводили с нами не только на уроках, как говорится, "постоянно   были на наших глазах".

И вот же, как- то им удалось привить нам всем дисциплину мысли, наивную, но неубиваемую веру в то, что все проблемы можно пробить мощью интеллекта, склонность к самостоятельному анализу фактов, ценность знаний и профессионального отношения к делу. И ещё, это непросто выразить словами, я бы это назвал внутренней порядочностью. Большинство тех, кто окончил нашу школу, кого я знаю, в сложных жизненных ситуациях делали сходный моральный выбор. 

Вообще, у меня есть стойкое ощущение, что именно в этой школе нам дали инструкцию по продуктивному использованию своих мозгов для решения всех, а не только математических или физических задач. Особенно, я утвердился в этом, когда прочёл у И. Канта, что суть и ценность  университетского  образования - это воспитание автономности мышления, как мужество пользоваться собственными мозгами. 

Современные информационные технологии с их агрессивной сетевой " культурой контента", вместе с традиционными инструментами пропаганды и агитации, которые через "зомбоящики" ведут беспрерывные информационные войны, способны, кажется, сделать так, чтобы ты забыл об этой инструкции, словно ты её давно потерял или тебе ее забыли дать.  Но, видно, наши учителя знали, как надо прочно  закрепить её в наших головах.

Спасибо Школе за это.

«УСТАЛОСТЬ ОТ КУСТАРЩИНЫ» (размышления после VI «Грушинской конференции»)

Эта конференция, состоявшаяся 16-17 марта  и   пышно анонсированная, «как главное событие года» для профессионального сообщества, на мой взгляд, могла бы по повестке дня соперничать со съездом врачей, обсуждающей тему очищения официальной медицины от знахарей, магов и колдунов.

По крайней мере, три  секции: «проф.стандарт», «аудит полевых работ» и «сапожники с сапогами» (анализ рынка исследований) были заточены под обсуждения методических проблем исследовательской «сапожной мастерской» и решением задачи   защиты рынка профессиональных исследователей от   «кустарей», которые готовы «стачать обувку» дешево, быстро и, что не мало важно,    «упаковать» под бренд известной технологии. Понятно, что в кризис, где заказчик хочет, чтобы продукт был сделан так же качественно, быстро, как и раньше  и по докризисным ценам, «кустари» получают шанс потеснить на рынке профи, если будут действовать грамотно. А этому, как выяснилось на конференции, в условиях, когда к качеству исследований не предъявляются стандартные (типа ГОСТовских) требования , они научились неплохо,  используя технологии «личного обаяния» , профессионального «окучивания клиента» и «откатов» (как известно, если у нас поймаешь  Золотую рыбку, то одно желание придется откатить))))))  

И так, тема для размышления: «Природа кустарщины в исследовательских практиках и способы сопротивления профессионального сообщества в конкурентной борьбе за рынок заказов». В этом деле мне помогут материалы исследования по оценке профессиональных навыков социологов в поле качественных исследований. Как известно, требования к компетенциям исследователя, который проводит глубинные интервью или фокус-групп,  определяются исключительно, как «высокопрофессиональный социолог или психолог».  (см. любые предложения на рыке соц. и маркетинговых исследований от любых известных и неизвестных «центров», «лабораторий», «мастерских» и проч.)    

 Под «кустарщиной» в толковых словарях русского языка понимается «неумелая и неорганизованная деятельность, без необходимых профессиональных навыков, технических средств, т.е.  «на коленке», без необходимого опыта» [1]. Применительно к социологическим исследованиям «кустарщиной» можно назвать такие  методические подходы в исследовательской практике социологов, которые не выходят за пределы представлений, названных Сержем Московичи «обывательской социологией» и «доморощенной антропологией» [2].

Эмпирической базой исследования являются: архив видео и аудиозаписей групповых занятий с участниками курсов повышения квалификации в Научно-образовательном центре ИС РАН за 2010 – 2015 гг[1] , дебаты и отзывы о мастер-классах по качественным методам  участников четырех (2011-2015 гг) Байкальских школ социальных исследований (Иркутск), записи работы «длинных столов» слушателей  курса «Практикум полевого исследователя» в МШСЭН («Шанинка») в 2012-2014гг. ,  полевые дневники наблюдений автора. Участники этих школ и курсов  - преподаватели вузов и социологи -исследователи практически из всех регионов РФ и двух республик СНГ,  Общее число участников школ и курсов, включенных в анализ исследования - 184 чел.  Методы исследования – ОГД (открытая групповая дискуссия), метод «длинного стола»  и полевой эксперимент.

Выводы исследования показали, что причины воспроизводства и распространения «методической кустарщины» в отечественных качественных исследованиях имеют системный характер и практически аналогичны причинам распространения этого феномена в других сферах деятельности, как в смежных дисциплинах, так и в сферах, очень далеких от них. Например, это кустарные практики в строительстве и ремонте жилья, бытовой техники, индустрии оздоровительного досуга, туризма и проч.

Из  имеющихся первичных данных исследования удалось выделить 6 основных причин «кустарщины» ( названия причин взяты из кодировочной таблицы):

·         «Нормативные образцы» . Отсутствие или непринятие социологами эталонного (нормативного)  образца исследования.

·         «Цена вопроса» . Заказчик руководствуется преимущественно «ценой вопроса», выбирает более дешевый вариант, в ущерб качеству.

·         «Дешевые понты». Проявление субкультуры «дешевых понтов» ( потребности заказчика удовлетворяются имитацией известных брендов продуктов и услуг или технологий их производства).

·         «Договорняки» (цели и задачи исследования носят квазинаучный или квазиприкладной  характер, не связанный с достоверностью информации, установлением взаимосвязей между факторами, т.е. с поиском истины и пониманием реального положения дел).

·         «Давай не поженимся». Дефицит образовательных технологий по трансферту знаний о методе в практические навыки и умения им пользоваться для решения конкретных исследовательских задач.  Речь идет о катастрофическом разрыве между возможностями современных информационных технологий по доступу к социологическим знаниям и образовательными технологиями для их усвоения, переработки и использования специалистами. Большинство университетских курсов направлены на то, чтобы «познакомить» студентов с методами исследования, когда требуется «поженить» на них специалиста.  Ведь на практике, в основном востребован именно опыт «семейной жизни», когда «хочешь не хочешь, а хотеть надо».))))

·         «Производство алмазной  пыли» (проблемы кадрового  потенциала для воспроизводства исследователей  в связи с истончением слоя крепких средних профессионалов (закон критической массы среднего слоя), уходом социологии из линейки социальных  «лифтов к успеху» для нового поколения исследователей, проблемы наличия неспецифических навыков у студентов (понятийного и критико-аналитического мышления, рефлексии). Это следствие погруженности в «мир трех экранов», замена памяти и мышления «гаджетами», навигаторами и «интеллектуальными системами поиска» нужной информации. Например, пенсионеры за 70 на тестах по памяти и причинно-следственным связям показывают сравнимые и даже лучшие результаты, чем  те, кто находиться в промежутки 15-35 лет, потому что владеют другими мнемотехническими приемами и алгоритмами мышления.  

В анамнезе «усталости от кустарщины» в качественных исследованиях лежит история «большого методологического скачка» в 90-х, когда в «качественном поле» тон стали задавать так называемые «переводчики». Не пройдя этап адаптации «перевода»  к нашей исследовательской культуре и практикам через традиционную последовательность «проектная мастерская - школа-студия -университетский курс», сравнительно новые для нашей социологии парадигмы качественного подхода  и его методы, сразу  начали преподаваться в университете теми, кто не имел необходимого личного опыта их применения. Это привело к известному «культу карго» («самолетопоклонников»), когда внешние атрибуты метода присутствуют, а ожидаемого результата нет.  Например, фокус-группы стали использовать не для изучения механизмов формирования и функционирования общественного мнения, а как дополнение и даже альтернатива массовым опросам. Неформализованные интервью из  исследовательской процедуры превратились в поле для «интеллектуальных маневров дилетантов» и «свободного творчества» в интерпретации и анализе первичных данных. Тогда и окрепла, не утихающая по сей день дискуссия о научности качественных методов в сравнении с количественными.

Каковы на данный момент пути преодоления «методической кустарщины» в исследованиях силами нашего социологического сообщества? Рассмотрим только те, из вышеперечисленных причин, где изменения ситуации в большей степени зависят от усилий самого профессионального цеха: 

·         По части создания «нормативных образцов» сегодня инструментами выступают социологический аудит, попытки создания профессионального стандарта и, конечно, усилия редакций социологических журналов  отбирать для публикации работы, которые отвечают требованиям к штатному социологическому исследованию.  Безусловно, важное значение имеют сайты, форумы, интернет-издания и блоги специалистов, где дискуссируются эти вопросы. Несколько, неспециализированных на социологии  изданий (например, «Троицкий вариант», методично разрабатывают эту тему применительно к научным исследованиям в целом и к гуманитарным, в частности).  

·         «Договорняки» и «культ карго» лечить сложнее, но и здесь есть продвижение в виде независимого «аудита» липовых диссертаций («Диссернет» и др.) и активных дискуссий по поводу «методической чистоты» исследований коллег, правда, в основном  «фабричных». В перспективе, видимо,  следует ожидать создание программного продукта на платформе концепта «гамбургского счета».

·         Дефицит образовательных технологий по переводу теории в практику требует систематического обобщения опыта имеющихся у нас «мастерских», «школ» и «курсов», где есть положительный результат в виде профессионального подхода к делу их выпускников, который соответствует выполнению «обязательной программы». Например, Д. Рогозин, А. Ипатова и К, проводят продуктивные тренинги по трансферту знаний в практику.

·         Вопреки сложившемуся мнению, о проблеме оценки компетентности специалиста в качественных исследованиях, оценить ее уровень профессиональному социологу также вполне по силам, как и профессионалу в других сферах деятельности.

Даже до начала полевой работы, еще не видя готового продукта в формате текста, можно выявить  «кустаря-одиночку». Например,  по ответам на вопросы о том, каков порядок создания программы качественного исследования, как выйти на ключевой исследовательский вопрос и сделать его социологически проблематизированным, как избежать «ложного снежного кома» в выборке, какова будет схема анализа  первичных данных, как он собирается выдвигать и проверять гипотезы, какую теоретическую рамку предполагает использовать для интерпретации данных в решении задач по  данной теме, какова будет внутренняя структура интервью, как и для чего вести полевой дневник, когда есть диктофон,  насколько свободно «свободное интервью» , как собирается входить «в поле» и т.д. и т.п. Здесь так много тонкостей, что кустарный подход к делу при отсутствии «школы» и исследовательского опыта проявляется довольно быстро. 

Вывод.

Кризис – это только обстоятельство, которое профессиональное сообщество может превратить в возможность своего развития или не превратить, дав возможность «кустарям» демпинговать цены и успешно забалтывать  любые конкретные попытки профессиональной стандартизации по качеству, срокам и стоимости исследовательского продукта. Поэтому, думаю, что сейчас для профессионального сообщества актуальны две вещи: пессимизм ума, чтобы понимать, что с нами происходит и  оптимизм воли, чтобы все преодолеть.

Литература:

1.       Ожегов, Сергей Иванович. Толковый словарь русского языка : около 100 000 слов, терминов и фразеологических выражений / С. И. Ожегов ; под ред. Л. И. Скворцова. - 26-е изд., испр. и доп. - М. : Оникс [и др.], 2009. ;Ушаков, Дмитрий Николаевич. Большой толковый словарь современного русского языка: 180000 слов и словосочетаний / Д. Н. Ушаков. - М. : Альта-Принт [и др.], 2008.

      2. European Journal of Social Psychology, Special Issue, 1989, v.19, no 5, p.425

---

[1] Всего 9 записей занятий  36 часовых курсов «Школа-студия полевого исследователя – качественника»  (записи сделаны сотрудником Центра В.А. Бойко), 

Симптомы профессионального выгорания социолога в качественном полевом исследовании

     Осенью прошлого года на конференции в Ставрополе  мне задали вопрос о последствиях длительной полевой работы с информантами, находящимися в трудных жизненных ситуациях (неизлечимые заболевания, утраты близких, участие в локальных войнах, нац. конфликтах, хроническая бедность и безработица).  Я  тогда не успел ответить, извините.

     Но недавно этот вопрос повторился уже в Саратове, но в ином ключе. Суть вопроса была в том, что рассуждения социолога о выгорании – это пустая бравада из серии « и наша работа вся на нервах». «Выгорают» врачи, социальные работники, спасатели, учителя, психологи, т.е. «помогающие профессии». А с чего «выгоратьсоциологу », когда он «просто интересуется», не пытаясь помочь, потом сидит в кабинете и пишет тексты?».

     В принципе, мой ответ на этот вопрос изложен в Социология: 4М. № 27 Штейнберг И.Е. Профилактика «профессионального выгорания» в полевой работе социолога и в нашей книжке «Качественные методы. Полевые исследования» (2010).  

    Суть ответа  в том, что применение таких инструментов, как глубинные интервью и включенные наблюдения, в ряде случаев, действительно может привести к развитию синдрома профессионального выгорания у исследователя. Вот цитата из статьи:

«В принципе, любое глубинное интервью может нести в себе угрозу эмоционального истощения для исследователя, если респондент приводит примеры из своей жизни, связанные с глубокими переживаниями. Например, это присуще интервью, где фокус исследовательского интереса  находиться в прошлом, где перед исследователем последовательно разворачивается эмоционально насыщенная картина трагических событий истории  жизни респондента. Так, в полевом дневнике исследователя, который брал интервью у очевидца событий голода в Поволжье и раскулачивания начала ХХ века, есть запись: «Я не могу больше этого слышать. Нормальный человек не может долго слушать о голодных смертях женщин и детей, о людоедстве, доведенных до безумия людей  и т.п. Чужая память волочится за тобой как ядро на цепи каторжника. Не можешь отцепиться от этого. Все ужасно и то, что они вспоминают и как они это вспоминают. Ловишь себя на том, что избегаешь вопросов на эти темы или как будто не  слышишь их слова. Если бы не диктофон, мало бы что запомнил и записал. Лучше пусть о свадьбах, о битве за урожай, о кормах , грибах, пьянстве и …»  (Одно из сел Поволжья, 1991г).

В этой дневниковой рефлексии исследователя  важно отметить несколько  моментов, которые способствуют его эмоциональному выгоранию:

 1) Ключом к памяти респондента о событиях многолетней давности чаще всего является сильная эмоция. Интервьюер осознанно или бессознательно оживляет эмоциональную память.  Рассказы  о прошлом в устной истории наполнены эмоциями не только в словах, но и в жестах, интонациях, слезах и смехе или долгом молчании, в особом выражении  глаз, и еще в чем-то, что  невозможно описать словами. Если такие эмоции заряжают «волны памяти» респондента отрицательной энергией, то они буквально «накрывают и смывают» интервьюера, особенно, если в истории его жизни или в судьбе его семьи было, что-то сходное.  

2) Вторым фактором выгорания является диктофон. Проблема в том, что в поле исследователь, как правило, стремиться сразу расшифровать диктофонные записи, если позволяют условия. Таким образом, он многократно воспроизводит и закрепляет психотравмирующие воспоминания. 

3) Следующий фактор, провоцирующий выгорание – это тема интервью и общий социальный контекст, который включает место проведение интервью, значимость темы для респондента и т.п. Есть в полевой работе такие темы, раскрытие которых небезопасно для респондента и для исследователя, где  степень достоверности данных  имеет достаточно ощутимую  для исследователя цену. За «понимание другого» он платит моральным и физическим дискомфортом в процессе вживания в иную среду,  изменением своего образа жизни, необходимостью принятия зачастую чуждых  ему представлений и ценностей своих респондентов. Он должен свыкнуться и с незавидной ролью наблюдателя,  когда ситуация требует вмешаться, принять чью-то сторону, кого-то защитить и т.п.»

Одним из основных  симптомов «выгорания» во врачебной или психотерапевтической практики является «деперсонализация», т.е. превращение пациента из человека как личности, с его болью, надеждами и проч.,   в объект для профессиональных манипуляций. Выражается по-разному, иногда трудно заметить, но иногда «уши торчат» конкретно. Например, это «черный юмор» врачей («- Доктор, я вылечусь?  - А смысл?»), который с удовольствием произноситься и одобрительно воспринимается коллегами.

 Но разве у наших интервьюеров не бывает «черного юмора»?  Вот из недавнего «орнитологического черного юмора социологов» (я такие вещи, стараюсь записать в ПД, когда становлюсь свидетелем): «Говорят, что слово не воробей. У меня бывают такие «информанты», что у них слово – это не воробей, а сова с запором желудка!!!»  Коллега развивает тему: « А у меня чаще – «сорока с поносом». 

Вспомнил другие образцы «черного юмора», которые коллеги употребляли в отношении респондентов. Не знаю, никогда не спрашивал об их происхождении, то ли они сами их сгенерили, то ли подчерпнули из анекдотов, которых я не слышал. Это не важно, важно, то особое удовольствие, с которым их повторяют сами авторы, а потом и их собратья по цеху.

Вот пара из них: « Я чувствую, что еще десяток интервью с ними и я стану убежденным сторонником абортов» (исследование в «социально уязвимых группах»). А вот пример после биографического интервью с близким родственником известного ученого: « Я, конечно, слышала, что на детях природа отдыхает, но на нем природа отдохнула по полной, просто ее любимое место отдыха.»    В одной из наших рабочих групп по теме профилактика ВИЧ-инфекции среди инъекционных потребителей наркотиков (ПИН) в ходу была такая байка, которую непременно рассказывали новичкам. 

«Молодой интервьюер после 3-х интервью с ПИНами идет нетвердой походкой с помутившимся взглядом, явно напоминая своих «раскумаренных» респондентов и видит бывалого полевика, который вдвое его старше и после 6 интервью вполне веселого,  довольного собой и жизнью: «Коллега, вы вдвое меня старше и вдвое больше интервью с ними провели, а я всего по полчаса  каждого  послушал и уже никакой?»  Ответ ветерана: « Батенька, да кто же их слушает! Включи  диктофон, зачитывай вопросы и все дела».  

Вот это «да кто же их слушает» - признак деперсонализации.

Желаю вам всем здоровья.

    

Не специфические навыки исследователя : любознательность (из полевого дневника)

Считается, что профессиональный подход к делу предполагает  особое отношение к  выполнению своей работы.  Часто это обозначают фразами " он любит свою работу, "получает удовольствие от того, что делает", "не надо жалеть того, кто устает от работы, если она ему нравится" и т.п.  

Все ли профессиональные социологи  любят свою работу - вопрос открытый. Но совершенно точно, что профессионал  не так часто думает о своей любви к социологии, как озабочен тем, любит ли она его. 

В наследство от  итальянского  художника Ченнино Ченнини (рубеж 14-15 веков) нам досталось ценное  указание, "что если живопись тебя не любит, твоя любовь к ней не поможет".  Мы в школе- студии, давно уже дело было,  как-то провели шутливое интервью с теми, кто занимается преподаванием социологии или исследованиями на тему: "За что социология любит социологов или когда любовь к социологии взаимна, а когда безответна?" Получили списки специфических и не специфических характеристик социолога, чем-то напоминающее резюме при приеме на работу (знания, навыки, опыт, личные характеристики, достижения и "героические поступки" и проч.) Я обратил внимание, что, чем больше опыт работы у социолога, тем "резюме жениха" становилось более однотипным и в нем прослеживался баланс между специфическими и не специфическими характеристиками.  Одна из них - устойчивый интерес к социальному, переходящий (элевирующий) к неистощимому любопытству  и любознательности. 

Меня всегда удивлял на конференциях и семинарах факт безмятежного равнодушия, даже демонстративного безразличия у значительной части  присутствующих к поискам и результатам исследований коллег по цеху, особенно, когда это выполнено в другой парадигме или далекой тематике. Многие эксперты считают, что это продукт нашей современной системы образования, которая отшибает любознательность у детей еще в нежном возрасте. 

Может и так, но я помню, что "безразличных" и 30 лет назад было довольно, а любознательных мало. Может просто редкий дар? Как его разглядеть и не пропустить? 

Хочу поделиться случаем, где я увидел любознательность в чистом виде.  У меня на МДС (метод длинного стола) есть тест на любознательность участников "школы"  в виде истории о создании  КИВа для понимания, почему наркоманы используют для инъекций "грязный" инструмент, хотя шприц в аптеке стоит "3 рубля" и аптек, "как грибов после дождя"? При этом все они знают, что через грязный шприц можно "подцепить" гепатиты, ВИЧ-инфекцию, ЗППП. Как правило, часть аудитории не интересуется, каков был ответ в нашем исследовании, а ждут продолжения темы про технологию создания КИВа, но всегда находятся и те, кто просит объяснить в чем там было дело.  

Но  у меня был случай, когда я увидел любознательность в чистом виде и сумел убедиться в значимости веса этого фактора для "взаимной любви  социологии к социологу". 

Мне нужно было для исследования   6 исследователей  с базовым социологическим образованием для работы с труднодостижимыми респондентами по "тонкой" теме.  Собралось десятка два претендентов. Для отбора у меня было несколько задач на выявление специфических и не специфических "скиллов". Одна из них, на "социологическое воображение" , обычно, решалась одним из 50-ти.  В этот раз ее вообще никто не смог решить. По итогам, я отобрал нужных мне специалистов, но  процедура затянулась часа на три.  Когда все закончилось, подхожу к своей машине на стоянке и вдруг слышу, кто-то меня окликает по имени-отчеству. Узнаю молодого человека, которого отсеяли в самом начале отбора. 

Состоялся диалог, я его в ПД записал сразу: 

- Чуть Вас не упустил, не заметил, как вы вышли. 

- А в чем дело? 

- Я насчет ответа про "big date".

- А догадались все-таки, молодец.

- Нет, не догадался.

-???

- А какой же правильный ответ, как же они это узнали  ?!

- Пауза

- Знаете что, приходите завтра на встречу рабочей группы, я вас беру седьмым.

Впоследствии, я ни разу не пожалел о своем спонтанном решении. А тогда подумал, что человек способный ждать три часа из чистого любопытства , зная, что это уже никак не повлияет на его цель, заслуживает того, чтобы его посмотреть в деле. 

Принцип "элевации базового профиля социолога" при подготовке рабочих групп исследователей для глубинных интервью

 Главный инструмент глубинного интервью – сам исследователь. Достоверность и надежность полученной информации находиться в прямой зависимости от его профессиональной компетентности, т.е. от его уровня владения методоми исследования. Это подразумевает наличие  специфических навыков по социологической проблематизации темы исследования, нахождения теоретической рамки для интерпретации данных, умение выдвигать  гипотезы до «поля» и непосредственно в «поле». Большое значение имеют навыки поиска нужных информантов и налаживания с ними доверительных контактов и многое другое, что включает сбор, обработка  и анализ первичных данных.

В свою очередь, определенный уровень профессионализма, необходимый и достаточный для такого вынужденного доверия к субъективности исследователя в глубинных интервью зависит от степени развития не специфических навыков – индивидуальных способностях личности имеющих общий характер. Например, рефлексивность, последовательность в действиях, беспристрастность, любознательность и проч.

Часто или  подготовке полевых исследователей и даже на инструктаже интервьюеров можно слышать призывы «быть эмпатичным, внимательным, коммуникативным, уметь слушать и слышать, проявлять одновременно настойчивость и вежливость» …. и т.п. и т.д. 

Несмотря на то, что все понимают необходимость учета особенностей «человеческого материала» или природной конституции исследователя, извечный родительский вопрос: «Почему он такой застенчивый (невнимательный, «давящий», «не замотивированный»,  «не гибкий», не креативный)?», -  возникает в процессе обучения качественным методам исследования с механическим постоянством.

Более того, как правило, этими призывами все и ограничивается, дальше включается «утиный тест», т.е. «выживают» только те, у кого эти не специфические навыки  уже достаточно развиты. Здесь есть определенный парадокс. Его суть в том, что в других видах деятельности, к примеру в музыке или спорте,   наличие не специфических навыков оценивается до обучения специфическим, например, перед  обучением игре на музыкальных инструментах проверяют наличие музыкального слуха или чувства ритма.

Невольно вспомнишь шекспировского Гамлета, который уязвил своего придворного тем, что тот, даже  не умея играть на простой дудке, пытается "играть на его душе", резонно замечая,  что получается так, что гамлетовская  душа «хуже и проще, чем эта дудка».   

На практике при таком подходе мы видим, что если  полевой исследователь скромен и тактичен по своей конституции, то бесполезно требовать от него стать  «ледоколом» , способным пробиться к самому «замороженному» и закрытому для общения респонденту.  Все равно  получается криво и  меня  такие «ледокольные» интервьюеры  вызывают ассоциацию с дантистом, который пытается вырвать зуб мудрости у пациента против его воли. Как говорит испанская пословица: «не проси груш у тополя». Если отбросить клинические случаи патологической застенчивости, которые в компетенции психотерапии, то чаще всего мы имеем продукт воспитания в родительской семье или детском коллективе.

Хотя, иногда бывает, что  в профессию идут люди с целью преодоления своих комплексов, связанных с общением. Но большинство тех, кто выбрал профессию социолога,  имеют склонность к социальным, а не техническим системам, интерес к людям и их поведению,  умение и желание общаться с другими людьми.

Подход нашей системы подготовки МДС (метод «длинного стола»)  для решения этой задачи заключается в принципе «элевации базового профиля исследователя» (от латинского “elevare” – поднимать, восходить». « Базой» в данном случае выступают имеющиеся  «профили» личностных характеристик исследователей, как результат  биосоциальных факторов их формирования.

Идея, между прочим,  пришла из астрологии, где факт рождения людей под одним зодиакальным знаком, но разных по личностным характеристикам, объяснятся принадлежностью их к трем различным типам: низшим, средним и высшим. Один и тот же признак в «низшем типе» является пороком, а в высшем – добродетелью. Например, чрезмерно развитая бережливость в низшем типе – это жадность, а в высшем – при разумных границах является хозяйственностью. В психологии это называют «акцентуацией характера», когда с возрастом или обстоятельствами жизни разумная осторожность может превратиться в патологическую подозрительность,  трусость и т.п. или наоборот. 

Это значит, что МДС принципиально не стремиться, кого-то «строить», «лечить» или искоренять недостатки в навыках коммуникации с респондентами. Задача стоит в понимании индивидуального стиля полевого исследователя и элевации его «личного профиля».

Разберем на примере элевации такой личностной характеристики исследователя, как «полевая застенчивость». В профиле требований к профессиональным умениям и навыкам она может быть обозначена как « затруднения в умении установить первый контакт с респондентом», «боязнь задавать социально-чувствительные вопросы (здоровье, материальное положение, личная жизнь и т.п.)».

Психосоматическую  природу застенчивости мы изменить не в силах. С другой стороны застенчивый интервьюер непродуктивен. Ремесло полевого исследования не любит застенчивых и робких. Что же делать?

МДС предлагает элевацию застенчивости в скромность, сдержанность, тактичность. В достойное  упорство в достижении цели.

Это достигается через участие исследователя в формулировании КИВа (ключевого исследовательского вопроса), который характеризуется тем, что «цепляет» интеллектуально и эмоционально, содержит парадокс и, по сути, является индикатором компетентности исследователя в теме. Именно знание темы, искренне желание понять, формулировка вопроса, отражающая внутренние противоречие во взаимосвязях факторов, которая делает его интересным для респондента – является основой «элевации полевой застенчивости» у интервьюера.

Это является базой для обучения специфическим навыкам через специальные упражнения и тренажеры. Основными являются:

1. Упражнение на демонстрацию  компетенции и компетентности полевого исследователя для респондента.
2. Тренажер 6-сти ступенчатого алгоритма ведения интервью
3. Тренажеры  «молчащий респондент» и «ключ от респондента»
4. Работа в паре с опытным интервьюером
5. «Разбор полетов» по первому контакту с респондентом за «длинным столом»
6. Ведение полевого дневника

Приведу пример. Одной  из участниц нашей Школы-студии на «Кухтеринских курсах» повышения квалификации в ИС РАН была преподаватель федерального исследовательского университета одного из регионов РФ без всякого опыта проведения экспертных интервью и качественных исследований . Первое впечатление из перспективы наличия неспецифических навыков для овладения техникой глубинного интервью говорило о том, что прогноз отрицательный. Внешность «строгой училки средней школы», которая контрастировала с тихим  невыразительным голосом, без интонаций и эмоционального фона,  привычка уклоняться от контакта глазами, напряженная поза при слушании, нервные движения рук при ответе на вопрос и т.д. А уклонение от уточнения ответа респондента на «тонкие» вопросы или отсутствие  попыток управлять ходом интервью говорило о проблеме «полевой застенчивости».

На наших  «курсах» для  закрепления навыков и умений  использования качественного подхода, участникам курса предоставляется возможность самостоятельно провести интервью по своей теме с ведущим экспертом в этой области, как работающим в ИС, так и в других организациях Москвы.  Узнав, кто у нее будет экспертом, я очень расстроился, опасаясь, что «первый блин» может быть таким травмирующим «комом», что вся наша подготовка к интервью будет пустым номером.

Каково же было мое удивление и радость, когда я прочитал транскрипт этой беседы. Вместо минилекции для «профана» или монолога на тему, которая в данный момент волнует эксперта и только косвенно связана с целью и задачами интервью (такая у него была репутация при беседах с «провинциалами»)  , я увидел профессиональный разговор двух заинтересованных в теме собеседников. Действительно произошла «элевация» застенчивости в сдержанность и уважение к собеседнику, эмоциональный минимализм превратился в серьезность и вдумчивость. Алгоритм интервью, начиная от прояснения компетенции исследователя и заканчивая прощанием с экспертом,  был сделан не очень уклюже, но в целом грамотно. Т.е. практически, ничего из основных базовых элементов ремесла полевого исследователя,  не было упущено.

Думаю, что секрет успеха дебюта нашего «курсанта» был в свободном владении темой исследования, наличием личного опыта изучения предмета и своей позиции по ряду актуальных вопросов, которая была предъявлена в виде ключевых вопросов интервью, которые эксперт сразу назвал «правильными» и «в самую суть проблемы» и тем, что это было предъявлено в форме, которую мы «тренировали» на занятиях.

Есть  и другие примеры, где  не специфические и специфические навыки получают необходимое развитие по той же схеме «элевации».