Где социолог-исследователь и где социолог –ученый?

       На наших «длинных столах»  перманентно возникает дискуссия, суть которой в попытках построить вертикальную иерархию социологов по признаку их значимости в нашем цеху.

Как-то я пропустил момент, когда понятия исследователь и ученый начали разводиться по двум «кастам», где «высшая» - это «теоретики» («те, кто занимается настоящей наукой») и «низшая» - «полевые исследователи», которые обречены добывать  факты для их последующего осмысления  «учеными». 

Если несколько утрировать позиции участников дискуссии, то первые работают с «текстами», поскольку в их представлении «реальность – это текст», которые они пропускают через «классические тексты» отцов-основателей, творчески перерабатывая концепты предшественников, осуществляя различные «интеллектуальные маневры» и «повороты темы». Это требует свободного владения «классическими формами социологического знания» для пересмотра устоявшихся концепций в свете новых фактов с помощью «социологического воображения», крепкого знания теоретических работ классиков социологии и исследований оригинальных современных авторов.    

Вторые, те которые «полевые исследователи», могут быть не слишком обременены знанием оригинальных текстов классиков, да и глубокое понимание различных концептов социологии им ни к чему. Т.к. это может сделать их пристрастными, замутить «чистый взгляд ребенка», повредить «механизмы смены фокуса», приведут к искушению подгонять факты под известные объяснительные парадигмы и интерпретации. Иначе говоря, если первые – это «инженеры-конструкторы», то вторые – это «техники-ремесленники» с объемом знаний выпускника ПТУ, а в лучшем случае техникума.

Исходя из этого,  делается вывод в духе средневековой схоластики, что исследователь может не быть ученым, что само по себе, безусловно, правильно. Действительно, «собиратели первичных данных» - это не всегда ученые.

Засада здесь в том, что классический «схоласт» не остановиться на этом, а задаст следующий вопрос: «А может ли ученый не быть исследователем?»  В том смысле, что сам не занимается сбором «простых фактов», а занят исключительно кабинетной работой по их интерпретации и анализу вторичных данных.  

Ответ и здесь положительный. Может.   Примеры есть.  Но кто это? Ответ нашего «длинного стола» был один: «только в порядке  исключения». Это индивиды, которые обладают «искусством вытаскивания буквально из всего», что видят и слышат, читают и т.п., социологического знания в виде концептуальных объяснительных моделей социума.

Но как они это делают – загадка, выделить из их искусства элементы ремесла, которому можно обучать на факультетах социологии, может кому-то удается, но я таких примеров не знаю. А хотел бы. Есть примеры передачи «искусства» с непредсказуемыми результатами от учителя к избранным ученикам, которых они сами же и «избирают».   

Это было всегда, когда речь идет об «искусстве», так и будет и дай Б-г, чтобы ничего не изменилось.

В большинстве случаев, освоение классической формы без попытки самостоятельно повторить логику классического  исследования с использованием  конкретного концепта, будь то, к примеру,  «социальный капитал», «габитус», «аномия», «идеальный тип», «горизонты типичности» и проч., приводит к иллюзии понимания. Вопрос: «Как можно творчески развивать то, чего не понимаешь?»

Без процедуры копирования «старых мастеров» для освоения элементов профессионального ремесла, не обходиться ни одна сфера деятельности, даже самая творческая, например, живопись, литература, музыка,  театр.

Без опыта самостоятельного исследования  в классической форме, включая самостоятельный сбор первичных фактов, в большинстве случаев мы можем наблюдать развитие навыков спекулятивного теоретизирования, которые как раз и препятствуют «творческому переосмыслению устоявшихся концептов в свете новых фактов». Потому что нет собственных представлений, как эти факты получены и как их интерпретируют в реальности в зависимости от метода сбора и анализа «первички».  

По своему опыту я помню, что моя самостоятельная попытка «рассматривать социальные факты в качестве вещей» по Дюркгейму, привела к необходимости обращения к первоисточнику, который я стал воспринимать совершенно иначе, чем когда его «проходил». Потому что я «на своих пальцах» понял, что ничего не понял, как это возможно сделать.

То же самое происходило с концептами «социального поля» Бурдье, «социальными конструкциями второго уровня» А. Шютца, когда я в «крестьянском проекте Теодора Шанина» попытался увидеть, как респонденты «предварительно избирают и объясняют свой мир, который потом воспринимают как реальность своей повседневной жизни». Это очень помогло в наработке навыков различения социальных установок в вербальном и невербальном поведении, усилило объяснительную часть нашей работы.

Впрочем, об успешных и неуспешных попытках усвоения ремесла исследователя через копирование «старых мастеров», вы можете составить свое собственное  представление, заглянув в нашу с Е. Ковалевым книжку «Качественные методы в полевых социологических исследованиях», которая была написана на материале «шанинских»  социологических экспедиций с 1990 по 1998 гг. и была издана в 1999.  На эту форму усвоения методов исследования  обратила свое внимание в предисловии к книге О.М. Маслова, это видно по моим наивным попыткам «приспособить классиков» к полевому исследованию, по забавной интерпретации их концептов в главе по экскурс в историю качественных методов.  

В своей "школе -студии" мы реализуем этот подход "самостоятельного исследования по логике классической формы". Есть удачные примеры, есть и неудачные.  Однако мои попытки интегрировать его в вузе столкнулись с высокими барьерами, связанными с учебными планами, формами занятий, стандартами и нормативами, вопросами мотивации преподавателей и студентов. В плане факультатива, мастер-классов, т.е. всего неформатного - проблем нет. Но попытка поставить "длинные столы" наряду с лекциями и семинарами, пока относительно получались в Шанинке и РАГХиГСе, благодаря доброй воли администрации. 

Возникает гипотеза, что и не надо пробовать.

  Буду благодарен, если узнаю о таких прецедентах в ваших вузах.

VIII Байкальская международная школа социальных исследований : «Зачем козе баян?»

    В конце августа 2015 г/ состоялась очередная Байкальская школа социальных исследований, которая собрала вместе музейщиков, кинофотодокументалистов, библиотекарей, журналистов, социологов, антропологов и этнографов.   Смелый замысел этой школы воплотился в ее названии - «Исследовательская стратегия в документалистике, научной прозе и музейных экспозициях: трудности и опыт решений».

    По сути,  эта школа создала оживленный перекресток науки и искусства с "правилами движения" в виде правил различных форматов, от лекций и мастер-классов, до открытых лабораторий и круглых столов. В центре  дискуссии на моем мастер-классе был поставлен вопрос о возможности и необходимости интеграции социальных исследований в музейном, библиотечном деле, журналистике и в работе фотографа или кинодокументалиста. 

    Из всего того, что  важного  и интересного  произошло на этой Школе, которая, на мой взгляд, разительно отличалась, от всех «школ», которые затевал Иркутский ЦНСИ и куда меня приглашали для проведения мастер-классов по методам исследования, я бы хотел выбрать именно этот исследовательский аспект.

   Как представитель Шанинской исследовательской школы с его кредо,  что «иное всегда дано»,  задаю участникам моих занятий традиционный вопрос: «А зачем вам в вашем деле нужны данные социологических исследований, не говоря уж о том, чтобы их заказывать или проводить самим?»  Поскольку атмосфера была расслабленная и доверительная, то часть аудитории, немного смущаясь, но вполне определенно заявили, что «не для чего».

    Иными словами мне было ясно дано понять, что их «козе» мой  «социологический баян» не нужен, а если и понадобиться, то своих «цеховых» инструментов вполне хватает. Вначале я подумал, что мы просто разговариваем на разных языках, что под исследованием понимаем разные вещи, но по мере обсуждения стало понятно, что проблема гораздо глубже.

    Скажу сразу, что речь не шла об исследовательской работе, которую проводят библиотеки и музеи, когда готовят выставки и экспозиции, изучают раритеты и т.п. Или ту, которую проводят  журналисты, документалисты, фотографы перед репортажем, подготовкой статьи или съемкой, в ее процессе и после его завершения. Имеется в виду вопрос о том, нужно ли им знать аудиторию и ее запросы,  для которой предназначены их творения. Причем, не важно, для чего эти знания нужны, для бескорыстного  представления о «своем зрителе» или конкретных маркетинговых целей.  

   Усугубив до крайности этот вопрос, мы рискуем вызвать зловещий призрак «междисциплинарного подхода», который требует не просто «посмотреть глазами историка, социолога, психолога, экономиста и проч.» на проблему , а иметь знания и навыки грамотного использования методов исследования этих дисциплин, отчетливо осознавая, что наука – это не объект , а метод исследования.

   Иначе говоря, что если библиотекари и музейщики будут распространять «анкету посетителя» в наивной надежде, что «посетитель» способен сформулировать «мотивы» интереса к музею или библиотеке, а потом, учтя  «пожелания», записанные в анкете или высказанные в интервью, получат поток желающих прийти в храмы культуры и искусства, то их ждет большое разочарование в «методах смежных наук».

   Дело в том, что к примеру, фокус- группа из 12 участников  популярного мероприятия « Ночь в музее», не объяснит вам, почему 2/3 его посетителей никогда не будут ходить в музей «днем» и как это можно изменить. Тем более, не даст вам достоверного знания о том, что думают жители города об этом мероприятии и о музее в целом. Потому что она предназначена для другого. С ее помощью вы сможете увидеть механизмы формирования мнений и установок на посещение музея, получить представление о том, насколько эта активность  является ценностью в их сознании. Потому что респонденты, обычно, говорят о том, что они «хотят здесь видеть», а для построения стратегии развития музея вам надо понимать, что им «нужно на самом деле». А это уже задача самого исследователя и «анализ анкет» - только часть исследования этого вопроса. 

Значит, для освоения междисциплинарного подхода нужна сильная мотивация, а с ней как раз серьезные проблемы.  Уникальная для меня возможность обсудить вопрос: "А зачем козе баян?»,- в реально «междисциплинарной» аудитории  дало понимание, что проблема (или ее важная часть) находиться в представлении о практической ценности такого рода знания и исследовательских навыков для моих слушателей.

Рискну представить некую классификацию участников  мастер-класса по основанию «полезность проведения социального исследования своей аудитории» по итогам наших встреч:

1. Те, кто на основании своего многолетнего опыта «знают, что народу надо», в курсе того, что «работает или не работает» у коллег в их профессиональном сообществе. Т.е. это тотальная установка на то, что "не музейщик, не библиотекарь, не фотограф" не способен понять проблему и тем более найти адекватные решения. Интерес появляется тогда, когда быстрые изменения среды не позволяют опереться на опыт или здравый смысл, но он еще далек от «междисциплинарного сотрудничества».
2.  Те, кто считает, что это долго и дорого, а в результате получат то, что без исследования знали. Установка на то, что «нет денег», похоже на старый анекдот, где сын просит отца купить «чупа-чупс», а тот выкатывает неотразимый аргумент: «У нас нет денег на чупа-чупс. Деньги только на водку».  А то, что «нет результата» - следствие травматического опыта, личного или знакомых. Есть такое к сожалению.
3. Те, кому нужно исследование «для получения гранта», читай «для галочки». Когда «проведение исследования» - это часть условий получения финансовой поддержки, то не о какой «междисциплинарности» говорить смысла нет..
4. И, наконец, те , у кого вместо исследований есть "развитая интуиция», «божий дар» и проч. магия.  Действительно, многие успешные представители сферы культуры могут обойтись без социальных исследований, т.к. с помощью своего таланта способны почувствовать социальный заказ, «то, что зрителю сейчас надо», безошибочно выделить  типичного «героя своего времени».  Предложение сделать «инстинкт знанием»  создает опасения, что можно только испортить этим свой «дар».  Некоторые считают, что надо просто творить, без конкретного замысла, без представления о том, кому это нужно, для кого предназначено и проч., мол творец, если сотворит "искусство" - это, рано или поздно, но обязательно  найдет своего почитателя. 

Безусловно, здесь есть своя правда.  Можно оказаться в положении многоножки, которую попросили объяснить секрет синхронизации работы сотни пар ног. Она не смогла сдвинуться с места.

Я уже писал в блоге о продолжении этой истории, когда инстинкт становиться знанием и какие возможности это открывает. Но, как ни парадоксально, но именно они наиболее открыты для междисциплинарного подхода, т.к. обладают навыком рассматривания предмета своего творчества из разных перспектив и имеют развитое чутье на полезные знания и навыки для своего дела. Например, мой тезка, фотограф из Питера, который представлял фотопроект «Невидимые города» (бывшие моногорода), заинтересовался нашими методическими возможностями исследовать проблему, как  сознание посетителя выставки фоторабот, который рассматривает вроде бы  «видимое» (фотоснимок) воспринимает его как реально «невидимое» в своем  повседневном опыте, в своем  жизненном мире. Какие ассоциации и, возможно, активности генерят такие выставки для тех, кто живет в этих «невидимых городах» и для тех, кто о них ничего не знал раньше.

В этом случае остается лишь доказать потенциальную и реальную полезность своего подхода.

Хочу поблагодарить всех участников и организаторов VIII Байкальской  школа социальных исследований, которые  так щедро познакомили меня со своими профессиональными мирами.

  

Психологизация и социологизация в логике в маркетингового исследования

      Когда, практически подряд, у меня в трех разных  исследованиях произошло столкновение  с необходимостью развести социологический и психологический подходы, которые лежали  в основе стратегии производства данных исследований маркетингового характера, то возникает  чувство утраты общего языка в исследовательской группе.  В нашем методе «длинного стола» при производстве исследования значению языка,  котором мы пытаемся описать и объяснить изучаемый феномен, понять друг друга и «поле» в широком смысле слова, придается центральное значение.  У тут, возникли сложности в вопросе, какое исследование мы проводим, социологическое или психологическое в плане внутренней логики его построения и применения соответствующих  методов.

  Использование одновременно психологических и социологических терминов в коммуникации и текстах , не так безобидно, как кажется. Здесь работать «по умолчанию», полагая, что все понимают одинаково, что есть потребность, мотивация, драйверы поведения  и проч. , опасно, т.к. на полевом этапе и при интерпретации результатов, это умолчания проявит себя в известном «парадоксе начала», когда система на финише припоминает свое неудачное «начало», когда изменить уже ничего нельзя.  

     Если исходить из того, что наука- это не объект, а метод исследования, то маркетинг, который сам по себе не обладает собственными методами, а является прикладным приложением этих дисциплин,  представляет собой междисциплинарный подход для решения задач, связанных с потребительским поведением участников рынка. Хорошо бы еще при этом не забыть, экономику, антропологию, социальную географию, математику, методы, которых также представлены в инструментарии маркетолога.

        История вопроса, вероятно, уходит в начало 20-го века, когда социология стала вытеснять психологию из интерпретации причин того, что человек думает, чувствует, намеривается делать и реально делает, как индивидуально, так и в малых и больших социальных группах. «Наука о душе» была потеснена «наукой об обществе». Рядом с «спортивной психологией» появилась «социология спорта» и далее любая сфера деятельности стала «социологией» . Это похоже на анекдот, в котором китаец из любой вещи может сотворить еду, а еврей – фамилию.

         Для того, чтобы понять, почему субъект имеет данное  мнение или делает конкретный  выбор, не обязательно разбираться в его личной мотивации и потребностях. Не нужно копаться в том, определен ли образ его мыслей генами, воспитанием в семье, детскими травмами, индивидуальными особенностями психики и проч. онтогенезом с анамнезом , достаточно знать параметры социальной  среды, сложную взаимосвязь внешних факторов, управляющих этим поведением, языки коммуникации и дискурсы его использования, чтобы понять смыслы поведения и делать прогнозы.

     Как и предыдущий проект по «объяснению человека и общества» с т.з.  его универсальности, социология  показала свою несостоятельность. Причины системного кризиса общества в экономике, культуре, религии, праве, устройстве власти, национальных отношений, образовании и т.п. социология ни объяснить не спрогнозировать не смогла, как, впрочем, и другие дисциплины.  

     Однако, это не значит, что мы должны сурово отвернуться  от теоретического и методического арсенала психологии и социологии. Но методическая рефлексия здесь необходима.  У нас неплохо  сработал  следующий «сепаратор», который наглядно показал разницу между социологическим и психологическим подходом.

Задача из пула исследований с использованием  big data. Как узнать пол обладателя номера моб. телефона, если нам от провайдера доступны данные о том, когда были совершены входящие и исходящие звонки на номер и их длительность?  

     Психологический подход к решению этой задачи исходит из гендерных различий. Из стереотипа обыденного сознания, который знаком исследователю, что женщины говорят чаще и дольше, чем мужчины.

     Социологический подход исходит тоже из гендера, но не психофизиологии полов, а из наличия гендерных праздников в социуме, которые предписывают определенные ритуалы поведения. В нашей культуре таких имеется два – 8 марта и 23 февраля. Логично допустить, что соотношение входящих и исходящих на номер в эти дни будет значимо различаться.

       Понятно, что для данной задачи второй подход продуктивнее. Но в большинстве задач, с которыми мы сталкиваемся сделать такую сепарацию довольно сложно. Например, тема причин алкоголизма и наркомании и социальной реабилитации требует больших усилий, чтобы развести, где триггером болезни являются социальные факторы, а где психосамотические.  

   Но практика показывает, что отказавшись от методической рефлексии своих психологических,  социологических, экономических, исторических и прочих объяснительных моделей «картины мира», мы рискуем попасться в ловушку «парадокса начала».

Фабрикации ответов респондентов при бумажных опросах: ну и что такого?

      В профессиональной среде социологов о фабрикациях ответов респондентов анкетерами при массовых опросах , т.н. «заполнение анкеты на коленке», когда анкетер сам отвечает на вопросы анкеты, говорят мало, неохотно,  а вне ее,  практически  никогда.  Этот факт  можно считать верным симптомом болезненной и неустранимой проблемы  в любой профессиональной деятельности. К примеру,  точно так же представители помогающих профессий предпочитают уклоняться от обсуждений  «синдрома профессионального выгорания», гос. служащие  уходят от дискуссий по поводу коррупции, военные принимают  «дедовщину» в армии по умолчанию и т.п. Только в особых случаях  сами носители этих практик поднимают эту тему в своем профессиональном цеху  и только, «когда в лесу кто-то сдох»,  делают такие обсуждения публичными.

     Поэтому интервью  Дмитрия Рогозина в «Троицком варианте» (  11 августа 2015 года. ТрВ № 185, c. 4-5, "Гамбургский счет"), на эту тему, как мне кажется,  выпадает из  этого стереотипа, давно сложившейся у нас  профессиональной этики. Впрочем, автору это не в первой, его  призывы к методической  рефлексии и работе над ошибками инструментов исследования можно назвать его визитной карточкой.  Спору нет, без рефлексии любая наука ущербна, в т.ч. и социология.    Проблема только в том, что мы никак не выработаем у себя культуру этой рефлексивности, где в центре стоят вопросы почему у нас, что-то получается или не получается, тем более предпочитаем скромно умалчивать о собственных « ошибках».

И я бы, коллеги, скорее всего промолчал, так как не знаю, что с этим можно поделать. Наверное, тоже бы пожал плечами, подумав, ну, да,  все так, я  еще не такие факты могу привести,  ну и что  такого….., если бы не один парадокс, о котором Дмитрий, почти вскользь упомянул. 
 

Это ситуация,  когда сфабрикованные интервьюерами и не сфабрикованные ими данные совпадают.

    Это штука сидит во мне занозой с середины 80-х, когда я  проводил «опросы общественного мнения» в городе Энгельсе. У меня была армия анкетеров, около 1200 чел., все коммунисты с предприятий и организаций города, прошедшие инструктажи, занятия, с мозгами прошитыми партийной дисциплиной, сознательностью и ответственностью + дополнительными материальными и моральными стимулами (отгулы, премии и проч.)  В те времена, при всей сервильности социологии отношение к достоверности информации «для служебного пользования» было самое серьезное.  Помниться был лозунг: «Кто владеет информацией, тот владеет ситуацией». Это были не просто слова. То, какие проверки добросовестности анкетеров мы устраивали, наверно, могли присниться только в кошмарном сне, нынешним полстерам. Причина проста, о технологии массовых опросов у нас представление были смутные, но как выявлять «туфту» и наказывать ее производителей, если нужно, самые определенные, проверенные многолетней практикой партийных и служебных проверок.

     Так вот, как мы ни заряжали анкетеров ответственностью, как мы их ни стращали, все равно меня дурили, часть бланков анкетеры-активисты заполняли  сами. Правда, не в таких масштабах (до 40 %), который указывает автор, но это сути не меняет.   Хотя формулировки вопросов были еще те, но это компенсировалось «перестроечной гласностью», «новым мышлением», который вгонял респондентов в классическую аномию, когда отвечать «как положено» уже не обязательно,  а как иначе, еще не понятно.  Посему, влияние интервьюера на респондента было трудно переоценить. Даже  легкая улыбка на его лице, могла изменить мнение на противоположное, а подчеркнуто нейтральная позиция воспринималась как скрытая угроза и приводила к отказам от ответа. Не редко анкетеры вопреки инструкции не выдерживали и вступали в ожесточенные споры с респондентами, особенно этим отличались учителя и агитаторы, которым было сложно отключить свои профессиональные навыки.    

    Именно тогда, в середине 80-х, я обратил внимание, что большой разницы между «туфтовыми анкетами» и добросовестно собранными не было, когда это касалось актуальных вопросов жизни граждан и были отклонения, когда смысл вопроса выходил за рамки обыденного опыта респондента. Например, по отношению  к кооперации, аренде, «свободам»  расхождений не было, а по отношению к церкви, бригадным формам организации труда, частной собственности  – были.

     Практически не было расхождений, если интервьюер работал с относительно гомогенной группой ( заводские ветераны труда, молодые учителя, «партийно-хозяйственный актив» с высшим образование  в возрасте от 30 и до 45 лет). Этому феномену я позже нашел  объяснение.  Это концепт «культурной модели консенсуса»  А.К. Ромни, В. Батчелдера и С. Веллера . Суть его в том, что в каждой культуре, по их мнению, существуют разделяемые представителями этой культуры взгляды на мир, которые устанавливают некий консенсус по различным вопросам «картины мира», примиряя между собой носителей индивидуального жизненного опыта.    Это напоминает «общий тезис взаимных перспектив» А. Шютца с его идеей взаимного сжатия «смысловых полей» в результате «взаимозаменяемости точек зрения» и «совпадением системы релевантности» индивидов для возможности взаимопонимания в процессе общения.  С. Этран, Д. Медин и Н. Росс утверждают, на основании своего исследования по построению «модели консенсуса», что это число равно 10. С их слов, 10 информантов достаточно, чтобы «достоверно установить консенсус». Сходные результаты были получены Гестом, Бунке и Джонсоном , которые для своего исследования по теме репродуктивного здоровья  в ходе анализа  60 интервью   разработали 36 кодов. Они  утверждают, что 34 кода из всех 36 были получены после первых 6 интервью, а 35-й код появился после 12 интервью.

    Я это дело проверял на выборке героиновых наркоманов одного пола, возраста и практики потребления.  Всего было 37 интервью, кодов дебюта потребления героина было 11.  8 из них были получены при первых 5-6 интервью, а остальные 3 кода после 20-го.

Это означает, что интервьюер после 10 интервью в гомогенной выборке может сам заполнить оставшиеся анкеты и его «туфта» будет отличаться от «правильных» анкет не более, чем в 2-х случаев из 10.   

 Остается вопрос, а как происходит «угадывание правильного ответа», когда выборка не гомогенна? 

     У меня пока две объяснительной модели:

   Первая связана с личностью интервьюера, который достаточно долго занимаясь этой деятельностью становиться экспертом по тенденциям общественного мнения. Он обладает навыком работы на том, что в литературе носит название «работа на тонких срезах», т.е. непроизвольное обращение эксперта к собственной обширной специфической  базе данных, которая формирует безошибочное первое впечатление.

    Вторая идея связана с представлением, что общественное мнение – это мнение «лидеров общественного мнения», так называемых «Знатоков», мнению которых доверяют. Это могут быть что-то типа блогеров-тысячников, мнение которых, как правило,  всегда самостоятельно и интересно,  вызывает доверие и желание присоединиться. Чаще всего это  люди из ближних или дальних  кругов общения в живых и виртуальных соц. сетях. Так вот, опытные интервьюеры умеют выходить на таких «Знатоков» и представлять презентацию их позиции по обсуждаемому вопросу, как мнение большинства.

     Один из таких «интервьюеров –знатоков»  до начала опроса по Крыму сказал мне, что «зуб дает», что если бы он сейчас бегал по маршруту, то поддержка была бы больше 80%, а может все 90». (оказалось 86%). 

     Тогда я, помниться,  подумал, что если так и получится, то будет хороший тест на достоверность для  ФОМа и ВЦИОМА и их субподрядчиков по все России, которых они задействуют в опросе.  А моим коллегам туго придется, т.к. гораздо легче считать, что  феномен единомыслия россиян по данному вопросу - результат фабрикации данных, чем объяснять, какая реальность  стоит за этой цифрой.   

     

  

---

 [РЕД21]Почему ссылка на Рождественскую, а не на первоисточник?

К вопросу об «эффекте интервьюера» в качественных исследованиях: «дружба как метод» в глубинных интервью.

     В качественных исследованиях дискуссия об  «эффекте интервьюера», как правило, строится вокруг поиска оптимальной дистанции в коммуникационном пространстве между интервьюером и респондентом. Сегодня я уже редко встречаю коллег, которые бы настаивали на возможности беспристрастности и объективности интервьюера, на реальной возможности его полной эмоциональной отстраненности от респондента. Скрывать свою точку зрения  по задаваемому  вопросу,  делать вид, что  не бывает  правильных или неправильных ответов и т.д.- это опасная игра в объективность, за которой чаще всего стоит неготовность к методической рефлексии и осознанию своей субъективности.  Впрочем, такая «объективность» может выступать как алиби для оправдания не понимания сути проблемы, сугубо исполнительской роли сборщика информации для заказчика, отсутствия заинтересованности в теме исследования и в респонденте.

    На другом полюсе этого пространства  находятся апологеты максимально возможного сокращения дистанции под девизом  "дружба как метод" в рамках «новой этнографии», которая отрицает саму возможность избежать влияние интервьюера, а вместо этого предлагает сейдмановскую схему «Я-ТЫ» (Seidman I. Interviewing as qualitative research: A guide for researchers in education and the social sciences ( 2013), Tillmann-Healy L. M. Friendship as method (2003), где профессиональные отношения переплетаются с "человеческими".  Проблема здесь в том, как избежать сокращения дистанции до "МЫ" , когда происходит не просто слияние точек зрения, а утрата исследовательской позиции в целом.

     Таким образом, оптимальная дистанция между интервьюером и респондентом определяется  его способностью сокращать переход отношений с респондентом в процессе коммуникации от эмоционально безопасного «Я- ВЫ  к дружескому «Я-Ты», при этом, стараясь избегнуть  переход в состояние «Мы», где интервьюер полностью выпадает из своей роли «инструмента исследования». 

     Безусловно, идея «управляемой интервьюером дистанции» является  хорошим подходом для получения достоверных данных в глубинных интервью, но, на мой взгляд,  не единственно верной.  Схема «Я-Ты» пришла из этнографических экспедиций, где их длительность – главный фактор перехода «служебных» отношений в «человеческие».  Попытки сократить дистанцию до «Я-ТЫ» при одноразовом интервью или даже повторным, могут быть  продуктивны только в специфических обстоятельствах, которые зависят от соответствующего общего контекста интервью. Например, это клинические интервью, где респондент сам стремится сократить дистанцию для установления доверительных отношений с представителем помогающих профессий.  Конечно, это случай, когда респондент и интервьюер включены в общую социальную сеть, знают друг друга. Бывает, правда редко, что  «проводник» , как-то особенно постарался, «перегрел контакт». Помню случай, когда высокопоставленный чиновник после двух- трех реплик при знакомстве и введению в тему, вдруг заявил, что «ему посоветовали быть с вами откровенным» и, действительно, предоставил информацию «для служебного пользования», старался сократить дистанцию общения до «я-ты».  Но, в данном контексте я был, скорее, не социологом , а представителем «компетентных органов, которые и так все знают».        

    Благодаря редкой возможности, предоставленной мне Натальей Седовой провести методические эксперименты в ходе социологической экспедиции (август-ноябрь 2014 г. ), удалось проверить возможности, так называемого «коуч-интервью» и сравнить с штатными глубинными интервью по теме «проблем использования «наследия мега-событий» (Олимпиада в Сочи 2014, предстоящий ЧМ по футболу 2018).

    Причиной появление замысла использовать элементы «коучинга» в социологических глубинных интервью было стойкое ощущение, что часть респондентов из   высокостатусных чиновников и бизнес-элиты «на местах», либо в данный момент пользуются услугами коучей, либо имели опыт тренингов с ними.  По крайней мере, часть интервью содержали ответы на 4 обязательных  вопроса, без которых коучинг не обходиться, но главное, я их в открытой форме не задавал. (Обычно мы просили рассказать об их восприятии ЧМ с т.з. является ли оно Мегасобытием для локального сообщества, степень готовности локации к роли хозяина ЧМ, и, главное, как планируют освоить «наследие» для развития территории и «гражданского общества»  ?)

    

    В процессе интервью сами респонденты, как в известном анекдоте,  задавали себе «коучинговые» вопросы  и сами на них отвечали. Это были: «чего мы хотим получить от ЧМ 2018» , «почему нам это необходимо для города, области, власти, бизнеса и т.п.)»; «что будет считаться результатом, что цель достигнута (критерии, артефакты и проч); «что мы будем делать и делаем сейчас (что мешает, что помогает»)

    Останавливало то, что для социологических исследований использование коуч-подхода, казался мне контрпродуктивным:

Во-первых, цель коучинга – помогать саморазвитию личности для улучшения ее качества, достижения успеха в профессиональной и личной жизни.  В цели нашего исследования не входили задачи помогать личному развитию местных чиновников и бизнесменов, а выявить объективные и субъективные барьеры и драйверы в освоении «наследия» от мегасобытия.  Связь между личным успехом чиновника и бизнесмена с  успешным освоением «наследия» для территории и населения определенно должна быть, но вряд ли линейная. В любом случае, это тема отдельного исследования.

  Во-вторых, «коуч-интервью», на первый взгляд, нарушает все каноны штатных социологических интервью. Такого исследователя по ходу интервью никак нельзя назвать беспристрастным или   безоценочным. Со стороны может показаться, что он изначально критично настроен к респонденту, задавая вопросы, что ты на самом деле хочешь и зачем тебе это надо, навязывает респонденту свою точку зрения, «учит его как жить», провоцирует на эмоциональные реакции, «подводит» к определенному выводу и т.д. и т.п., т.е. демонстрирует собой  полный набор «смертных грехов» интервьюера.  Его цель не просто выяснить мнение по данному вопросу и собрать информацию, что сделано и что планируют делать дальше, а инициировать взаимообмен информацией, знаниями и опытом о различных вариантах решения задач, стоящих перед собеседником.  Для этого он проводит различенные интервенции, начиная с вопроса: «Если вы говорите, что делаете все, что можете, а проблем меньше не стало, то может,  делаете не то, что нужно?»,   до примеров, как подобные задачи решаются в других городах и вопроса, что вам мешает, сделать так же.  Действует по схеме, где задача выяснить, что думает респондент по данному вопросу, что чувствует, и что делает, и с чем связано несоответствие между мыслями, эмоциями и действиями. В нашем случае, особенностью «коуч-интервью» была еще активная работа с ключевыми метафорами, которые применимы к описанию проблемы. (В процессе интервью выявляются метафоры   как самого респондента, так и те, которые предлагает исследователь (подробнее можно посмотреть в ж-ле Телескоп №2, 2015, С. 32-37). Респонденту предлагалось оценить, рабочие гипотезы исследования, результаты наблюдений и некоторые выводы исследователей.)

    В третьих, нас в интервью интересовало не личностное (психологическое), а социальное, которое практически ускользает от рефлексии и латентно управляет поведением и способом мышления респондентов. Оно проявляется в стереотипах поведения, неформальных нормах и правилах, в традициях, когда человек действует не размышляя, автоматом,  потому, что так привык и не знает, как по-другому.

Это наблюдается  в интервью, когда аргументы собеседника сводятся к «так у нас сложилось», «мы обязаны, должны», «это не обсуждается», « по-любому надо сделать», хочешь не хочешь, заставят, будет сделано», «нагнут и сам побежишь» ………., Вот где наше «поле», ибо здесь «торчат уши» институтов, которые диктуют «погоду в доме».

     В-четвертых, это роль респондента в интервью в качестве  эксперта. В коучинге, вроде бы нет экспертов, там равноправие партнеров, равенство в позициях. Коуч «не знает» , а только помогает узнать и понять. Здесь же эксперты по транспорту, строительству, спорту, отелям и ресторации, безопасности, волонтерству и проч.  И, именно, в этом качестве они ценны для исследования.

    Несмотря на эти сомнения, часть интервью в экспедиции включала элементы коучинга. Результаты однозначно показывают, что в экспертных интервью с качественной работой проводников по подготовке поля, такой стиль ведения интервью может быть эффективным.  Он дает больше возможностей для представлений о личной позиции эксперта по данному вопросу и степени его вовлеченности в проблему, помогает лучше прояснить смысл ответа. Но главное достоинство социологического коуч-интервью в том,  что оно дает возможность получить экспертное мнение относительно гипотез исследования и сравнительного анализа и оценки различных практик решения задач, а также выйти на те проблемы, которые обычно ускользают от опросного инструментария социолога, обретая свое значение в политическом или бизнес-консалтинге. 

    Этот эффект, на мой взгляд, достигается возможностью  создать пространство для взаимополезного обмена информацией, оценками и суждениями для решения задач, стоящих перед респондентом.  Демонстрация компетенции интервьюера не только в теме исследования, но и в подходах к решению подобных задач, способов прояснения целей и мотивов участников процесса, направленность на решение общих социальных проблем, делает респондента заинтересованным участником исследования и подтверждает неформальную заинтересованность самого исследователя.. На это указывает, сравнительно большее количество просьб респондентов коуч-интервью  познакомить с результатами исследования, чем в штатном варианте.

    Возвращаясь к вопросу об оптимальной дистанции в глубинных интервью между интервьюером и респондентом, здесь можно сказать, что с помощью «коуч-интервью»  возможен вариант дистанции, когда сохраняя отношения «Я-ВЫ» можно сравнительно легче выйти  на уровень равноправного партнерства в обсуждении темы исследования с высокостатусными респондентами, что представляется сложнейшей задачей для глубинных или свободных интервью.

"Бездушный робот против «задушевного собеседника» или к вопросу о роли интервьюера в формализованных интервью

Дискуссия о роли интервьюера в сборе первичных данных и его влиянии на ответы респондента, вероятно, будем продолжаться до тех пор, пока будет существовать сам метод интервью. 

Попытка найти золотую середину между  мечтой «фабрик опросов» - «беспристрастным  роботом-интервьюером» и идеальным интервьюером для качественных исследований – «задушевным собеседником» пока не слишком успешна, хотя ее поиски упорно ведутся .

На пятой Грушенской конференции Фред Конрад предложил рассмотреть возможность «разговорного интервью» в стандартизированных процедурах массовых опросов  , которое предполагает включение интервьюеров в процесс методической работы для понимания, зачем задаются вопросы, и что потом будут делать с ответами. Это, как минимум,  дает возможность для переформулирования вопроса без потери его содержания для исследования, улучшение качества перевода исследовательского вопроса на язык респондента и проч. 

.

Это серьезный отход от канона, где интервьюер, как робот  механически задает один и тот же вопрос, не поясняя его смысл, не уточняя, не меняя интонации, темпа и тембра, взгляда и жеста, который всегда и со всеми одинаково вежлив и доброжелателен,  везде одинаков, не устает, не раздражается и проч. 

Причина «ереси» понятна, т.к. даже самое грамотная формулировка вопросов  не спасет от разнообразия их индивидуального восприятия, равно    и одинаковый вербальный и невербальный стиль поведения может по- разному влиять на ответы респондентов. С другой стороны, мы уже отмечали существования феномена, когда неуклюже сформулированные вопросы, заведомое общение «не на равных», даже, о ужас, очевидная позиция интервьюера по данному вопросу, не мешает респондентам  понять его смысл и высказать собственное мнение.

Здесь имеют место другие факторы, например, общий контекст беседы, особенности «входа в поле» (холодный контакт или через проводника), социабельность и важность темы для респондента, время, место, его установки на встречу, т.к согласие на интервью не означает согласие на  «содержательную беседу».

Мы можем получить достоверную информацию по теме исследования и заинтересованное участие респондента в ее обсуждении, используя довольно жесткий стиль «коуч-интервью», когда, если смотреть со стороны, то создается впечатление, что интервьюер «учит жить», «ведет» и даже «провоцирует» собеседника, как это было в исследовании факторов , влияющих на оптимальное использование «наследия» от мега-событий (ЧМ-2018) для развития местного сообщества городов-хозяев (экспресс-экспедиция в 5 городах- хозяев ЧМ- 2018 в августе-ноябре 2014г).   

Например, после таких коуч-интервью респонденты из числа административной и деловой элиты данной локации,  интересовались результатами исследования, и  даже по прошествии  времени уточняли свои ответы или приводили новые факты, предлагали исследователю сотрудничество в решении проблем подготовки ЧМ.

Сама процедура качественного интервью допускает смешение жанров и стилей его проведения. Например, часть вопросов по теме может быть вполне стандартизирована, и задают их максимально единообразно всем респондентам, как раз для того, чтобы увидеть разное их восприятие и понять причины этого.  Особенно, это относиться к вопросам, которые работают на проверку гипотез для ответа на ключевой исследовательский вопрос .

Так как я не занимаюсь подготовкой анкетеров для массовых опросах, мне эта тема не близка, но подготовка исследователей для глубинных и свободных интервью и фокус-групп, делает эту тему для меня интересной. Полагаю, что продуктивнее было бы перенести акцент обсуждения  роли интервьюера в «жестких» или «мягких» методах сбора данных с дискуссии об «умягчении» анкетера в формализованных процедурах опросов на: 

1) выявление пределов перехода к «разговорному интервью» в массовых опросах, когда в одних случаях это недопустимо, а в других необходимо; 

2) каким образом это можно определить до выхода в поле (содержание вопросов, темы, их форма, цели, задачи, особенности выборки) ; 

3) Последствия превращения «анкетера» как инструмента исследователя в «полупартнера» и влияние этого на качество первичных данных, на дизайн всего исследования, на временные и материальные ресурсы для его проведения; 

4)  В качественном исследовании критерием оценки работы исследователя в роли интервьюера является  полнота и достоверность собранных в процессе интервью фактов, которые относятся к ответу  на КИВ, подтверждают или разрушают первоначальные гипотезы. Анализ транскрипта интервью, полевой дневник и аудио запись дает возможность оценить качество его работы.   Что может быть оценкой работы «разговорчивого интервьюера» в массовом опросе, кроме качества заполнения «анкеты» респондентом ?  Например, когда стоит задача узнать , правильно ли респондент понял смысл вопроса после разъяснения интервьюером, если нам неизвестна форма и содержание разъяснения.

Экспозиция: начало диалога в исследовательском интервью

Традиционный сценарий исследовательского интервью, особенно полуформализованного и глубинного, содержит «введение» в тему исследование и «переходники» к ключевым исследовательским вопросам.

Качество «введения» можно определить по двум параметрам: интерес к теме исследования для вовлеченности респондента в интервью и безопасное пространство, которое нужно для снижения субъективных и объективных барьеров в  получении достоверной информации (насколько это позволяет степень социальной «закрытости темы»).  

  

Для этого исследователю приходиться думать о том, из каких соображений респондент согласится на интервью, чем ему может быть интересна тема исследования и т.п. Безопасное пространство обеспечивается тем, насколько исследователю удалось прояснить свою компетенцию, как право задавать специфические вопросы и получать на них ответы, а также продемонстрировать компетентность в умении поддерживать беседу на данную тему. 

Например, вопросы о вере, доходах, здоровье, семейных и личных отношениях входят в компетенцию врача, психолога, священнослужителя, налогового инспектора. Социолог должен убедительно пояснить, зачем он задает такие вопросы, что будет делать с ответами и какие последствия ожидают респондента от участия в интервью.

«Переходники» нужны для того, чтобы грубо не нарушать естественные правила беседы, с которой чаще всего ассоциируется интервью.  Традиция беседы приписывает постепенный переход «к делу», особенно, когда встречаются незнакомые люди.

Думаю, что все понимают, что если сразу после представления себя социологом, проводящим исследование на актуальную тему донорства, интервьюер задаст вопрос: «Как вы относитесь к донорству и почему сами не сдаете кровь?» , - риск получить недостоверную информацию достаточно высок.

Однако практика показывает, что часто опускается другая важная функция начала интервью, которую можно назвать «экспозицией».

В данном контексте под «экспозицией» мы будем понимать факты – биографические данные и сведения о типичных жизненных практиках респондента, которые могут помочь понять смысл его ответов на вопросы.

Экспозиция имеет две основные задачи: 1) способствовать наиболее полному и достоверному ответу на вопросы релевантные целям и задачам исследования; 2) собрать информацию, помогающую понять смысл этого ответа.

О качестве «экспозиции» можно судить по ее внешней «обыденности», которая выглядит как соблюдение «приличий при встрече» или «фоновыми ожиданиями». Гарольд Гарфинкель продемонстрировал это на раскрытие смысла вопроса «как дела?»  при мимоходной встрече двух малознакомых людей. В своем "анализе разговоров" ( ethnomethodology) он убедительно показал, что в большинстве случаев этот вопрос несет значение ритуального приветствия, как и многие другие речевые обороты несут иные смыслы, чем можно предположить в их прямом значении.

В экспозиции - это вопросы о месте проживания, составе семьи, характере занятости, отношение к своему здоровью, досуге, хобби и проч.. Все то, что прямо или косвенно имеет отношение к факторам, связанным с изучаемой практики.    Новички, как правило, с этого и начинают. Но грамотная экспозиция начинается с созданием установки на диалог, который выходит за пределы  простого сообщения биографических фактов.

Например, после «введения» первый вопрос к донору, который пришел на пункт сдачи крови: « Вижу, вы пришли в первый раз. В первый раз, часто приходят за компанию, с друзьями.  У вас, нет знакомых доноров?  А родители не были донорами?  Был в вашей жизни  случай, когда срочно понадобилась донорская кровь? Учитесь, работаете? …..

Экспозиция развертывается последовательно, от сбора малозначимых фактов, к фактам, имеющим ключевое значение для раскрытия темы, которые могут содержать сведения, о которых респондент предпочел бы молчать.  Например, от вопроса, о том, откуда узнали об этом пункте (донорской) акции к вопросу, что останавливает таких, как он (синдром страха белого халата», опасность инфекции, опасение за свое здоровье, это « не прикольно» и проч.).

Опыт показывает, что в большинстве случаев, при завязке диалога в  интервью не следует избегать экспозиции, которая способствует продуктивному  сбору первичных данных в качественном исследовании.