Симптомы профессионального выгорания социолога в качественном полевом исследовании

     Осенью прошлого года на конференции в Ставрополе  мне задали вопрос о последствиях длительной полевой работы с информантами, находящимися в трудных жизненных ситуациях (неизлечимые заболевания, утраты близких, участие в локальных войнах, нац. конфликтах, хроническая бедность и безработица).  Я  тогда не успел ответить, извините.

     Но недавно этот вопрос повторился уже в Саратове, но в ином ключе. Суть вопроса была в том, что рассуждения социолога о выгорании – это пустая бравада из серии « и наша работа вся на нервах». «Выгорают» врачи, социальные работники, спасатели, учителя, психологи, т.е. «помогающие профессии». А с чего «выгоратьсоциологу », когда он «просто интересуется», не пытаясь помочь, потом сидит в кабинете и пишет тексты?».

     В принципе, мой ответ на этот вопрос изложен в Социология: 4М. № 27 Штейнберг И.Е. Профилактика «профессионального выгорания» в полевой работе социолога и в нашей книжке «Качественные методы. Полевые исследования» (2010).  

    Суть ответа  в том, что применение таких инструментов, как глубинные интервью и включенные наблюдения, в ряде случаев, действительно может привести к развитию синдрома профессионального выгорания у исследователя. Вот цитата из статьи:

«В принципе, любое глубинное интервью может нести в себе угрозу эмоционального истощения для исследователя, если респондент приводит примеры из своей жизни, связанные с глубокими переживаниями. Например, это присуще интервью, где фокус исследовательского интереса  находиться в прошлом, где перед исследователем последовательно разворачивается эмоционально насыщенная картина трагических событий истории  жизни респондента. Так, в полевом дневнике исследователя, который брал интервью у очевидца событий голода в Поволжье и раскулачивания начала ХХ века, есть запись: «Я не могу больше этого слышать. Нормальный человек не может долго слушать о голодных смертях женщин и детей, о людоедстве, доведенных до безумия людей  и т.п. Чужая память волочится за тобой как ядро на цепи каторжника. Не можешь отцепиться от этого. Все ужасно и то, что они вспоминают и как они это вспоминают. Ловишь себя на том, что избегаешь вопросов на эти темы или как будто не  слышишь их слова. Если бы не диктофон, мало бы что запомнил и записал. Лучше пусть о свадьбах, о битве за урожай, о кормах , грибах, пьянстве и …»  (Одно из сел Поволжья, 1991г).

В этой дневниковой рефлексии исследователя  важно отметить несколько  моментов, которые способствуют его эмоциональному выгоранию:

 1) Ключом к памяти респондента о событиях многолетней давности чаще всего является сильная эмоция. Интервьюер осознанно или бессознательно оживляет эмоциональную память.  Рассказы  о прошлом в устной истории наполнены эмоциями не только в словах, но и в жестах, интонациях, слезах и смехе или долгом молчании, в особом выражении  глаз, и еще в чем-то, что  невозможно описать словами. Если такие эмоции заряжают «волны памяти» респондента отрицательной энергией, то они буквально «накрывают и смывают» интервьюера, особенно, если в истории его жизни или в судьбе его семьи было, что-то сходное.  

2) Вторым фактором выгорания является диктофон. Проблема в том, что в поле исследователь, как правило, стремиться сразу расшифровать диктофонные записи, если позволяют условия. Таким образом, он многократно воспроизводит и закрепляет психотравмирующие воспоминания. 

3) Следующий фактор, провоцирующий выгорание – это тема интервью и общий социальный контекст, который включает место проведение интервью, значимость темы для респондента и т.п. Есть в полевой работе такие темы, раскрытие которых небезопасно для респондента и для исследователя, где  степень достоверности данных  имеет достаточно ощутимую  для исследователя цену. За «понимание другого» он платит моральным и физическим дискомфортом в процессе вживания в иную среду,  изменением своего образа жизни, необходимостью принятия зачастую чуждых  ему представлений и ценностей своих респондентов. Он должен свыкнуться и с незавидной ролью наблюдателя,  когда ситуация требует вмешаться, принять чью-то сторону, кого-то защитить и т.п.»

Одним из основных  симптомов «выгорания» во врачебной или психотерапевтической практики является «деперсонализация», т.е. превращение пациента из человека как личности, с его болью, надеждами и проч.,   в объект для профессиональных манипуляций. Выражается по-разному, иногда трудно заметить, но иногда «уши торчат» конкретно. Например, это «черный юмор» врачей («- Доктор, я вылечусь?  - А смысл?»), который с удовольствием произноситься и одобрительно воспринимается коллегами.

 Но разве у наших интервьюеров не бывает «черного юмора»?  Вот из недавнего «орнитологического черного юмора социологов» (я такие вещи, стараюсь записать в ПД, когда становлюсь свидетелем): «Говорят, что слово не воробей. У меня бывают такие «информанты», что у них слово – это не воробей, а сова с запором желудка!!!»  Коллега развивает тему: « А у меня чаще – «сорока с поносом». 

Вспомнил другие образцы «черного юмора», которые коллеги употребляли в отношении респондентов. Не знаю, никогда не спрашивал об их происхождении, то ли они сами их сгенерили, то ли подчерпнули из анекдотов, которых я не слышал. Это не важно, важно, то особое удовольствие, с которым их повторяют сами авторы, а потом и их собратья по цеху.

Вот пара из них: « Я чувствую, что еще десяток интервью с ними и я стану убежденным сторонником абортов» (исследование в «социально уязвимых группах»). А вот пример после биографического интервью с близким родственником известного ученого: « Я, конечно, слышала, что на детях природа отдыхает, но на нем природа отдохнула по полной, просто ее любимое место отдыха.»    В одной из наших рабочих групп по теме профилактика ВИЧ-инфекции среди инъекционных потребителей наркотиков (ПИН) в ходу была такая байка, которую непременно рассказывали новичкам. 

«Молодой интервьюер после 3-х интервью с ПИНами идет нетвердой походкой с помутившимся взглядом, явно напоминая своих «раскумаренных» респондентов и видит бывалого полевика, который вдвое его старше и после 6 интервью вполне веселого,  довольного собой и жизнью: «Коллега, вы вдвое меня старше и вдвое больше интервью с ними провели, а я всего по полчаса  каждого  послушал и уже никакой?»  Ответ ветерана: « Батенька, да кто же их слушает! Включи  диктофон, зачитывай вопросы и все дела».  

Вот это «да кто же их слушает» - признак деперсонализации.

Желаю вам всем здоровья.

    

Не специфические навыки исследователя : любознательность (из полевого дневника)

Считается, что профессиональный подход к делу предполагает  особое отношение к  выполнению своей работы.  Часто это обозначают фразами " он любит свою работу, "получает удовольствие от того, что делает", "не надо жалеть того, кто устает от работы, если она ему нравится" и т.п.  

Все ли профессиональные социологи  любят свою работу - вопрос открытый. Но совершенно точно, что профессионал  не так часто думает о своей любви к социологии, как озабочен тем, любит ли она его. 

В наследство от  итальянского  художника Ченнино Ченнини (рубеж 14-15 веков) нам досталось ценное  указание, "что если живопись тебя не любит, твоя любовь к ней не поможет".  Мы в школе- студии, давно уже дело было,  как-то провели шутливое интервью с теми, кто занимается преподаванием социологии или исследованиями на тему: "За что социология любит социологов или когда любовь к социологии взаимна, а когда безответна?" Получили списки специфических и не специфических характеристик социолога, чем-то напоминающее резюме при приеме на работу (знания, навыки, опыт, личные характеристики, достижения и "героические поступки" и проч.) Я обратил внимание, что, чем больше опыт работы у социолога, тем "резюме жениха" становилось более однотипным и в нем прослеживался баланс между специфическими и не специфическими характеристиками.  Одна из них - устойчивый интерес к социальному, переходящий (элевирующий) к неистощимому любопытству  и любознательности. 

Меня всегда удивлял на конференциях и семинарах факт безмятежного равнодушия, даже демонстративного безразличия у значительной части  присутствующих к поискам и результатам исследований коллег по цеху, особенно, когда это выполнено в другой парадигме или далекой тематике. Многие эксперты считают, что это продукт нашей современной системы образования, которая отшибает любознательность у детей еще в нежном возрасте. 

Может и так, но я помню, что "безразличных" и 30 лет назад было довольно, а любознательных мало. Может просто редкий дар? Как его разглядеть и не пропустить? 

Хочу поделиться случаем, где я увидел любознательность в чистом виде.  У меня на МДС (метод длинного стола) есть тест на любознательность участников "школы"  в виде истории о создании  КИВа для понимания, почему наркоманы используют для инъекций "грязный" инструмент, хотя шприц в аптеке стоит "3 рубля" и аптек, "как грибов после дождя"? При этом все они знают, что через грязный шприц можно "подцепить" гепатиты, ВИЧ-инфекцию, ЗППП. Как правило, часть аудитории не интересуется, каков был ответ в нашем исследовании, а ждут продолжения темы про технологию создания КИВа, но всегда находятся и те, кто просит объяснить в чем там было дело.  

Но  у меня был случай, когда я увидел любознательность в чистом виде и сумел убедиться в значимости веса этого фактора для "взаимной любви  социологии к социологу". 

Мне нужно было для исследования   6 исследователей  с базовым социологическим образованием для работы с труднодостижимыми респондентами по "тонкой" теме.  Собралось десятка два претендентов. Для отбора у меня было несколько задач на выявление специфических и не специфических "скиллов". Одна из них, на "социологическое воображение" , обычно, решалась одним из 50-ти.  В этот раз ее вообще никто не смог решить. По итогам, я отобрал нужных мне специалистов, но  процедура затянулась часа на три.  Когда все закончилось, подхожу к своей машине на стоянке и вдруг слышу, кто-то меня окликает по имени-отчеству. Узнаю молодого человека, которого отсеяли в самом начале отбора. 

Состоялся диалог, я его в ПД записал сразу: 

- Чуть Вас не упустил, не заметил, как вы вышли. 

- А в чем дело? 

- Я насчет ответа про "big date".

- А догадались все-таки, молодец.

- Нет, не догадался.

-???

- А какой же правильный ответ, как же они это узнали  ?!

- Пауза

- Знаете что, приходите завтра на встречу рабочей группы, я вас беру седьмым.

Впоследствии, я ни разу не пожалел о своем спонтанном решении. А тогда подумал, что человек способный ждать три часа из чистого любопытства , зная, что это уже никак не повлияет на его цель, заслуживает того, чтобы его посмотреть в деле. 

Принцип "элевации базового профиля социолога" при подготовке рабочих групп исследователей для глубинных интервью

 Главный инструмент глубинного интервью – сам исследователь. Достоверность и надежность полученной информации находиться в прямой зависимости от его профессиональной компетентности, т.е. от его уровня владения методоми исследования. Это подразумевает наличие  специфических навыков по социологической проблематизации темы исследования, нахождения теоретической рамки для интерпретации данных, умение выдвигать  гипотезы до «поля» и непосредственно в «поле». Большое значение имеют навыки поиска нужных информантов и налаживания с ними доверительных контактов и многое другое, что включает сбор, обработка  и анализ первичных данных.

В свою очередь, определенный уровень профессионализма, необходимый и достаточный для такого вынужденного доверия к субъективности исследователя в глубинных интервью зависит от степени развития не специфических навыков – индивидуальных способностях личности имеющих общий характер. Например, рефлексивность, последовательность в действиях, беспристрастность, любознательность и проч.

Часто или  подготовке полевых исследователей и даже на инструктаже интервьюеров можно слышать призывы «быть эмпатичным, внимательным, коммуникативным, уметь слушать и слышать, проявлять одновременно настойчивость и вежливость» …. и т.п. и т.д. 

Несмотря на то, что все понимают необходимость учета особенностей «человеческого материала» или природной конституции исследователя, извечный родительский вопрос: «Почему он такой застенчивый (невнимательный, «давящий», «не замотивированный»,  «не гибкий», не креативный)?», -  возникает в процессе обучения качественным методам исследования с механическим постоянством.

Более того, как правило, этими призывами все и ограничивается, дальше включается «утиный тест», т.е. «выживают» только те, у кого эти не специфические навыки  уже достаточно развиты. Здесь есть определенный парадокс. Его суть в том, что в других видах деятельности, к примеру в музыке или спорте,   наличие не специфических навыков оценивается до обучения специфическим, например, перед  обучением игре на музыкальных инструментах проверяют наличие музыкального слуха или чувства ритма.

Невольно вспомнишь шекспировского Гамлета, который уязвил своего придворного тем, что тот, даже  не умея играть на простой дудке, пытается "играть на его душе", резонно замечая,  что получается так, что гамлетовская  душа «хуже и проще, чем эта дудка».   

На практике при таком подходе мы видим, что если  полевой исследователь скромен и тактичен по своей конституции, то бесполезно требовать от него стать  «ледоколом» , способным пробиться к самому «замороженному» и закрытому для общения респонденту.  Все равно  получается криво и  меня  такие «ледокольные» интервьюеры  вызывают ассоциацию с дантистом, который пытается вырвать зуб мудрости у пациента против его воли. Как говорит испанская пословица: «не проси груш у тополя». Если отбросить клинические случаи патологической застенчивости, которые в компетенции психотерапии, то чаще всего мы имеем продукт воспитания в родительской семье или детском коллективе.

Хотя, иногда бывает, что  в профессию идут люди с целью преодоления своих комплексов, связанных с общением. Но большинство тех, кто выбрал профессию социолога,  имеют склонность к социальным, а не техническим системам, интерес к людям и их поведению,  умение и желание общаться с другими людьми.

Подход нашей системы подготовки МДС (метод «длинного стола»)  для решения этой задачи заключается в принципе «элевации базового профиля исследователя» (от латинского “elevare” – поднимать, восходить». « Базой» в данном случае выступают имеющиеся  «профили» личностных характеристик исследователей, как результат  биосоциальных факторов их формирования.

Идея, между прочим,  пришла из астрологии, где факт рождения людей под одним зодиакальным знаком, но разных по личностным характеристикам, объяснятся принадлежностью их к трем различным типам: низшим, средним и высшим. Один и тот же признак в «низшем типе» является пороком, а в высшем – добродетелью. Например, чрезмерно развитая бережливость в низшем типе – это жадность, а в высшем – при разумных границах является хозяйственностью. В психологии это называют «акцентуацией характера», когда с возрастом или обстоятельствами жизни разумная осторожность может превратиться в патологическую подозрительность,  трусость и т.п. или наоборот. 

Это значит, что МДС принципиально не стремиться, кого-то «строить», «лечить» или искоренять недостатки в навыках коммуникации с респондентами. Задача стоит в понимании индивидуального стиля полевого исследователя и элевации его «личного профиля».

Разберем на примере элевации такой личностной характеристики исследователя, как «полевая застенчивость». В профиле требований к профессиональным умениям и навыкам она может быть обозначена как « затруднения в умении установить первый контакт с респондентом», «боязнь задавать социально-чувствительные вопросы (здоровье, материальное положение, личная жизнь и т.п.)».

Психосоматическую  природу застенчивости мы изменить не в силах. С другой стороны застенчивый интервьюер непродуктивен. Ремесло полевого исследования не любит застенчивых и робких. Что же делать?

МДС предлагает элевацию застенчивости в скромность, сдержанность, тактичность. В достойное  упорство в достижении цели.

Это достигается через участие исследователя в формулировании КИВа (ключевого исследовательского вопроса), который характеризуется тем, что «цепляет» интеллектуально и эмоционально, содержит парадокс и, по сути, является индикатором компетентности исследователя в теме. Именно знание темы, искренне желание понять, формулировка вопроса, отражающая внутренние противоречие во взаимосвязях факторов, которая делает его интересным для респондента – является основой «элевации полевой застенчивости» у интервьюера.

Это является базой для обучения специфическим навыкам через специальные упражнения и тренажеры. Основными являются:

1. Упражнение на демонстрацию  компетенции и компетентности полевого исследователя для респондента.
2. Тренажер 6-сти ступенчатого алгоритма ведения интервью
3. Тренажеры  «молчащий респондент» и «ключ от респондента»
4. Работа в паре с опытным интервьюером
5. «Разбор полетов» по первому контакту с респондентом за «длинным столом»
6. Ведение полевого дневника

Приведу пример. Одной  из участниц нашей Школы-студии на «Кухтеринских курсах» повышения квалификации в ИС РАН была преподаватель федерального исследовательского университета одного из регионов РФ без всякого опыта проведения экспертных интервью и качественных исследований . Первое впечатление из перспективы наличия неспецифических навыков для овладения техникой глубинного интервью говорило о том, что прогноз отрицательный. Внешность «строгой училки средней школы», которая контрастировала с тихим  невыразительным голосом, без интонаций и эмоционального фона,  привычка уклоняться от контакта глазами, напряженная поза при слушании, нервные движения рук при ответе на вопрос и т.д. А уклонение от уточнения ответа респондента на «тонкие» вопросы или отсутствие  попыток управлять ходом интервью говорило о проблеме «полевой застенчивости».

На наших  «курсах» для  закрепления навыков и умений  использования качественного подхода, участникам курса предоставляется возможность самостоятельно провести интервью по своей теме с ведущим экспертом в этой области, как работающим в ИС, так и в других организациях Москвы.  Узнав, кто у нее будет экспертом, я очень расстроился, опасаясь, что «первый блин» может быть таким травмирующим «комом», что вся наша подготовка к интервью будет пустым номером.

Каково же было мое удивление и радость, когда я прочитал транскрипт этой беседы. Вместо минилекции для «профана» или монолога на тему, которая в данный момент волнует эксперта и только косвенно связана с целью и задачами интервью (такая у него была репутация при беседах с «провинциалами»)  , я увидел профессиональный разговор двух заинтересованных в теме собеседников. Действительно произошла «элевация» застенчивости в сдержанность и уважение к собеседнику, эмоциональный минимализм превратился в серьезность и вдумчивость. Алгоритм интервью, начиная от прояснения компетенции исследователя и заканчивая прощанием с экспертом,  был сделан не очень уклюже, но в целом грамотно. Т.е. практически, ничего из основных базовых элементов ремесла полевого исследователя,  не было упущено.

Думаю, что секрет успеха дебюта нашего «курсанта» был в свободном владении темой исследования, наличием личного опыта изучения предмета и своей позиции по ряду актуальных вопросов, которая была предъявлена в виде ключевых вопросов интервью, которые эксперт сразу назвал «правильными» и «в самую суть проблемы» и тем, что это было предъявлено в форме, которую мы «тренировали» на занятиях.

Есть  и другие примеры, где  не специфические и специфические навыки получают необходимое развитие по той же схеме «элевации».

Исследовательское интервью как генератор анекдотов

За годы работы " в поле" у меня собралась небольшая коллекция неожиданных ответов респондентов , их оговорок , невообразимых  сравнений и необычных метафор, которые могли бы украсить любой сборник анекдотов. 

Меня всегда интересовал вопрос о том, действительно ли я являюсь свидетелем рождения анекдота или мне пересказывают где - то уже услышанное, чтобы впечатление произвести или обратить в шутку неловкость при разговоре или уйти от неприятной  темы. 

 А может я как-то провоцирую " КВНовский" ответ своим вопросом или сам контекст беседы представляет ситуацию рождающую парадоксальную реакцию респондента?

В принципе, это может быть, т.к. самым коротким путём к созданию продуктивного КИВа является парадокс. Поэтому исследователь, который заражён поиском ответов на вопросы о причинах падоксальной ситуации, зачастую, сам забавно формулирует вопросы, а при уточнения ответов приводит сравнения и метафоры, а иногда и сам рассказывает анекдоты, которые, по его мнению, хорошо иллюстрируют или поясняют вопрос. 

Этим он создаёт " концертное" настроение, т.е. благоприятную среду для подобного рода креатива.

У этого методического феномена есть свои плюсы и минусы. С одной стороны это даёт богатый материал для интерпретации интервью, может помочь в оценке достоверности и надежности данных, повернуть тему беседы в нужное русло или наоборот увести в сторону и превратить  интервью в встречу капитанов КВН.

После Нового года моя коллекция пополнилась сразу двумя " артефактами". В раздел оговорок, где хранился алмаз моего собрания, оговорка интервьюера при прощании с респондентом: 

"Как жаль, что наше интервью, наконец- то, закончилось", поступил новый экспонат.

Мой Собеседник, освящая свою позицию по Крыму, гордо и внушительно произнёс: " Чужого нам никогда и нигде не было надо. Крым наш, чей бы он не был!!!"  Красавец, не правда ли?

Раздел неожиданных ответов пополнился ценной находкой  из интервью, где собеседница жаловалась на панические атаки, истерики и перманентную депрессию, котороми она изводит себя и своих близких. Перейдя к самоуничижению, она сетовала на то, что уже даже не хочет взять себя в руки, что совершенно развалилась, что стала размазней, слезливой ... и т. п. и т. д. Цитата из записи интервью:

И: А чего так, что уже даже не хотите себя взять в руки? 

Р: Да, уже не хочу.

И: почему?

Р: да потому что противно!

И: Противно взять себя в руки?!!

Р: да, именно

И: как это можно брезговать брать себя в руки? Что уж вы себя с чем сравниваете ...., что уж, это уж как-то, совсем как-то ?

Р: ну, нет, как брезгую, ничего не брезгую, как это "брезгую" себя в руки.. (возмущённо трясёт головой), а "противно" же я говорю. Вы не поняли, не надо так говорить, не смешно.

И: простите, я не хотел обидеть, я понял, брезговать это не противно, т.е. противно это не то, что брезговать

Р.: вот 

В первом случае, может быть, была вставка из анекдота, которого я не знаю, а может "выпад осадка" информационного шума на тему событий вокруг Крыма перед Новым годом. 

Во втором случае, налицо провокация интервьюера, для которого "противно и брезгую " -синонимы, а может  решил подыграть, развлечься, постебаться. Иногда в процессе беседы , что называется заносит. Бывает от усталости, раздражения или наоборот, слишком  " игривого настроения". 

Хотя, сама по себе фразочка "противно брать себя в руки" может сгодиться для КВНов.

Крымский опрос как "проверка на вшивость"

Если рыбу будут оценивать по её умению лазать по деревьям, то она будет чувствовать себя безнадежной дурой, но и белка испытает комплекс неполноценности, если в качестве критерия её оценки будет умение плавать и дышать под водой.

Массовые опросы общественного мнения не моя компетенция, поэтому оценивать методику  новогоднего опроса ВЦИОМа в Крыму из перспективы качественного подхода - это риск  создать систему оценки "белкорыбы", что влечёт сопротивление коллег по цеху, вплоть до рекомендаций попытаться обучать кулинарии близких родственников, если уж в оценках работы полстеров ты не "как рыба в воде".

Однако есть более общие методологические вопросы особенностей применения тех или иных инструментов в условиях конкретного поля и есть узкие перекрестки, где полстеры используют качественные методы не в плане междисциплинарного исследования и прочих "миксовых" затей, а для создания своёго инструментария - это, так называемые, "пилоты" и "разведочные" интервью.  С их помощью, отчасти, решается проблема понимания респондентами формулировки вопросов, их последовательности, набора альтернатив ответа и даже возможный ассортимент "смыслов", которые респонденты будут вкладывать в свои ответы анкетерам, интервьюерам, операторам телефонных опросов, роботам и проч.

Наиболее актуален , на мой взгляд, методологический вопрос: "Как возможно и зачем проводить массовые опросы общественного мнения  в острых стрессовых для респондента жизненных ситуациях (вооруженные конфликты, природные и техногенные катастрофы, "обострение дружбы народов", открытое противостояние враждующих сторон, порождающее "баррикадное сознание" и т.п.)?

Насколько знаю, по этому вопросу конвенции не существует. Например, украинские коллеги утверждают, что однозначно можно и регулярно это делают.  Наши поборники соблюдения профстандарта социолога  считают это недопустимым с точки зрения научных и этических принципов исследования, а "смежники" видят в таких активностях исключительно политические технологии и манипулятивные практики.

Моя позиция по данному вопросу опирается на полевой опыт работы с людьми, находящимися в стрессовых ситуациях, вызванными причинами от них не зависящими, так называемые "обстоятельства непреодолимой силы". Из этой перспективы, можно сказать, "пилота", я бы не приставал к ВЦИОМу с "разборами полёта" по формулировкам вопросов и времени его проведения, т.к. в данном случае это не имеет решающего значения по сравнению с общим контекстом этого опроса.  Можно уточнять,  является ли респондент пострадавшим от отключения электричества или это его лично не коснулось. Можно в лоб, напрямую спросить о готовности терпеть лишения до лета, когда наладят подачу энергии из  России, но не сдавать "наш Крым" обратно Украине. Можно выбрать подходящее время для опроса, починить выборку и т.д., но это существенно не повлияет на ответы. Они будут зависеть от того  как воспринимают респонденты то, кто задаёт вопрос, зачем и что потом могут сделать с ними , если ответишь "неправильно".  Поскольку в данном случае речь идёт не об объективной реальности, а сугубо  субъективной, как, впрочем, всегда,  то тонкости формулировки здесь не имеют такого значения, как при обыденных  для респондента  обстоятельствах. Респондент сам конструирует смысл вопроса под влиянием контекста, о котором исследователь  может строить свои гипотезы и пытаться их учитывать или игнорировать, что определяется целями и задачами опроса.  

Приведу два примера.  Один относиться к временам "Первой чеченской компании" середины 90-х. Довелось мне тогда оказаться в лагере для беженцев и вынужденных переселенцев (в            основном они были из Грозного)  в качестве специалиста по постстрессовым расстройствам (ПТСР) и вести приём пострадавших (моё первое образование - психолог).
В ходе психотерапевтической сессии с одним из  пациентов- беженцев я, напрямик спросил его о том, как он относится к идее отделения их республики от России, что считалось причиной конфликта. Ответ помню дословно: " Зачем спросил,  на вшивость проверяешь!? Ты кто? Доктор? Вот и лечи давай."

Второй пример на эту тему возник в позапрошлом году, т.е. спустя почти 20 лет,  в Калиниграде, где я в составе экспедиции, организованной тем же ВЦИОМом, в качестве приглашённого эксперта по качественным полевым исследованиям, получил идентичный ответ на схожий по смыслу  и неуклюжий по форме вопрос, который тоже задал "не в тему". Звучал он примерно так: " Слышал, что Литва , поляки и немцы предлагали калининградцам тоже провести референдум, как в Крыму, мол, будете опять Кенигсбергом" и будет вам счастье. Что думаете по этому поводу?". Возникла пауза, собеседник стал меня внимательно разглядывать, а потом сказал: "А мне казалось, что вы про подготовку к Чемпионату мира (имеется ввиду ЧМ по футболу в 2018 и это действительно было целью экспедиции) приехали узнать."  

Не сложно догадаться, что во всех этих кейсах мои вопросы были восприняты как провокация или тест на лояльность и  мне дали недвусмысленно это понять, что не в моей компетенции задавать такие вопросы. Я тогда подумал, а что было бы, если это была моя "компетенция" и вопросы были отшлифованы более тонко .  Из контекста интервью можно предположить, какой ответ получил  бы " московский  гость"  на такой социабельный вопрос при любой формулировке, но с присутствием слов "референдум". "Крым", "Кенигсберг", "немцы".  

"Баррикадное сознание"  формирует ответ в зависимости от того, с какой стороны "баррикады" прозвучал вопрос, от субъективной оценки его адекватности текущей ситуации и безопасности для респондента.

При тестировании ключевых исследовательских вопросов мы используем две координаты - интерес респондента к теме и безопасность с т.з. свободы слова. Соответственно КИВ может

попасть в однин из четырёх форматов интервью: 1) " интересная беседа на важную тему"  ( исследовательское интервью в идеале) - респондент заинтересован в теме данного вопроса и чувствует, что может свободно выражать свои мысли. 2) " пустой разговор" - отвечать на данный вопрос безопасно, но не интересно; 3) " и хочется и колется" (интервью на грани фола) - вопрос важен и интересен, но выражать собственное мнение небезопасно; 4) " допрос, провокация, экзамен" - отвечать небезопасно и неинтересно. 

Причём восприятие формата интервью зависит от позиции респондента. Если его позиция не противоречит мнению большинства, властей и проч., то КИВ не будет восприниматься как " экзамен", вопрос скорее покажется риторическим. Симптомами " теста на лояльность" являются значимый рост "социально одобряемых ответов" после исключения альтернативы "затрудняюсь ответить", сокращение времени на обдумывание ответа, отказ от комментария своей позиции общими фразами " а как иначе", "мы все так думаем" и т.п.

Если предположить, что суть КИВа по теме энергоснабжения Крыма - это фиксация масштаба поддержки политики Президента по вопросу " чей Крым",  то респонденты "тест на лояльность" прошли, мнения не  разделились.  Если власть озабочена выявлением скрытого протеста, который может проявиться в неожиданный момент, в соответствии с концертом Дж. Скотта, когда население  применяет в отношении сильной власти  "оружие слабых" (внешняя лояльность при внутреннем сопротивлении), то здесь нужны другие методы. Например, различные формы включённого наблюдения, анализ альтернативных источников, экспертные интервью и т.п. В том числе и данные массовых опросов (особенно, анализ динамики "изменения настроения"). По сути для такой задачи нужен мониторинг с "миксовых" метододическим инструментарием, а не разовый опрос.

Для проверки продуктивности  данной аналитики можно позвонить в Крым своим знакомым и задать любые по форме вопросы, но непременно используя фразы:  "терпеть неудобства" или "вернуть Крым Украине" плюс не забыть напомить, от кого исходила инициатива выяснить мнение по этому поводу. Если ответы будут существенно отличаться от 90% "фабричного опроса", то все вышесказанное  - это  рассуждения белки о компетентности рыбы карабкаться по деревьям.

 

Почему у нас университетских курсов по качественным методам в социологии так много, а владеющих этими методами так мало?

    Этот вопрос с удивительным постоянством задают мне участники из числа преподавателей вузов, которые приезжают на  «кухтеринские» курсы по качественным методам в Научно-образовательном центре ИС РАН.

     Попробуем разобраться, в чем суть   проблемы.

Начнем с первой части вопроса: «Почему университетских курсов по качественным методам так много?» Уточним, что здесь речь идет о «качественном» разнообразии учебных планов содержания курсов, об их различиях по  методической разработке.

    Во –первых, задумаемся над тем, хорошо ли это или плохо?  Можем ли мы радоваться, что каждый преподаватель разрабатывает свой собственный курс по обучению качественным методам?

 Наверное, да, если этот преподаватель является специалистом в данных методах исследования, имеет достаточный опыт проведения индивидуальных и групповых интервью, наблюдений, владеет методами анализа качественных данных, подготовкой отчетов и презентаций.

Кроме того, хорошо, если из публикаций известны и признаны научным сообществом результаты его исследований, выполненных с применение методик, которые включены в программу курса.  

   Но и это еще не все, у него должен быть «метод по обучению методу» как система способная «книжные знания» перевести в умения и навыки ими пользоваться на практике. Как правило, это система состоит из непростого сочетания теоретических знаний о методе  с заданиями, упражнениями, тренажерами по формированию и развитию навыков применения метода в конкретном исследовании.  Это последняя часть представляется мне  особенно важной, так как блестящий исследователь может быть посредственным или «никаким преподавателем» и наоборот.  Даже его публикации на тему качественных методов исследования или обучения этим методам не гарантируют успешный результат. Лучше всего судить по его ученикам, которых ему удалось обучить тому, что он сам умеет и которые пошли дальше него.  

   Вероятно, у меня  получился идеальный портрет «профессора-исследователя», который единичен не только у нас, но и во всех университетах  мира, даже с гордым названием «исследовательских». Из этого следует, что попытка скопировать содержательную часть программы их курса может получиться только у их же учеников, т.е речь идет о необходимости наличия  «школы».

   Доказательством служат великие «системы» обучения актерскому мастерству, например, система Станиславского, которая растиражирована по всему миру и прежде всего его великими учениками.  К слову сказать, они создали свои собственные системы и школы, большинство из которых довольно далеко отошли от «оригинала».  Хочу особо подчеркнуть, что таких систем сегодня не так уж и много, но именно они лежат в основах университетских курсов различных «школ искусств», являясь своеобразным профессиональным  стандартом качества обучения.

    При ином раскладе, когда преподаватель курса «по методам» не имеет вышеперечисленных компетенций, разнообразие содержательной части курсов качественных методов я бы оценивал скорее, как негативную тенденцию.  Хотя бы по тому, что часто все заявленные в «курсах» методы исследования , которым университет берется обучить студентов, не под силу освоить даже самому универсальному преподавателю.  Поэтому в результате можно ожидать только овладение общей информацией о методах, но не овладения специфическими навыками его использования, т.е. актуальна опасность распространения эпидемии «культа карго».

   Но  вторая часть вопроса меня занимает куда больше, потому что  я знаю достаточно коллег, которые являются  признанными мастерами в применении качественных методов. Педагогических способностей у них тоже не отнять, да и способных учеников хватает, а вот университетский  курс, который бы обеспечивал устойчивый средний результат, как, например, у «количественников», мне не известен.

 Моя гипотеза в том, что сегодня мы еще не имеем «системы» по обучению качественным методам исследования достойной университетского курса, если подходить к этому понятию с позиции качественной профессиональной подготовки социолога («не для справки»). 

    В чем причины? Их много, но я бы выделил три:

1. Методологическая. Не решены проблемы необходимого для обучения уровня формализации процедур качественного исследования. Например, наиболее болезненными точками являются: выборка, схемы качественного анализа, выдвижение и проверка гипотез, выбор теоретических рамок, алгоритмов создания «пустого пространства» (безопасность, заинтересованность, сотрудничество) для исследовательских интервью. Конечно, это подготовка к наблюдению, ведения полевых записей, тестирования инструментария  и групповая работа над программой исследования, его результатами и ошибками.  Без этого трудно создать базу для  формирования необходимых навыков – основу мастерства исследователя. Но, когда получается, то результат сразу виден, примером тому наша «8-ми оконная модель выборки для исследовательского интервью», как образовательная технология для формирования навыка создания выборки  в качественном исследовании.

2. Дидактическая. В существующих «курсах по  обучению качественным методам», с которые мне удалось ознакомиться,  игнорируется психологические механизмы формирования поведенческих навыков.  Дело в том, что специфические навыки применения инструментов исследования  можно сформировать только по достижению необходимого уровня развития неспецифических навыков. Например, критико-аналитического мышления, методической рефлексии, умения работы в группе, последовательности в действиях, «социального интеллекта», беспристрастности.  Стоит задача создания «системы», которая содержала в себе образовательные технологии, заточенные под формирование и развития как специфических, так и неспецифических навыков. У нас уже есть ряд удачных упражнений и тренажеров, которые решают эти задачи, но их нужно в разы больше и более приспособленные к вузовскому формату. Адаптация к учебным программам факультетов социологии наших образовательных технологий ("длинных столов") происходит с большим трудом, даже, когда результаты говорят сами за себя. Например, года три назад "школа-студия" в Шанинке, где "тематическими ведущими" были Е. Варшавер и А. Рочева провела  вместе с магистрантами Шанинки известное сегодня  многим специалистам исследование механизмов формирования этнических сообществ мигрантов из Средней Азии в Москве (известное хотя бы по ответу на вопрос:"Возможен ли в Москве "киргизтаун"?).  В процессе работы наша "система" вошла в  конфликт с другими предметами курса, прежде всего теоретическими, т.к. студенты много времени проводили "в поле" и за "длинными столами", формирую исследовательские навыки разработки дизайна исследования, владения методами наблюдения , интервью и анализа результатов. 

Это проблема несовместимости "школы-студии" с программами  традиционных курсов университета, как мне известно,  ни по затратам учебного времени, ни по количеству студентов (численность 5-7 чел.) не решена у нас нигде. Я склонен предположить, что либо нужен иной формат "щколы-студии", а именно в виде университетского курса синхронизированного с учебными планами факультета, либо надо идти по привычному пути создания "чего-то  факультативного", либо существовать "при университете" в виде "лаборатории", "центра" и т.п.

3. Генетическая. Этот фактор я бы назвал «эффектом большого скачка».

Исторический анализ возникновения систем обучения видам деятельности, которые с трудом поддаются формализации, показывает, что прежде чем  «дорасти» до университетского курса, они проходили стадии «мастерской» и «школы-студии». В нашем случае    это аналогично лаборатории, где опытный исследователь («мастер метода») проводит исследования с помощью своих сотрудников, не ставя специальных задач по их обучению. Они перенимают его техники  в процессе участия в исследовании в формате наставничества, как бы «из рук в руки». Если у мастера в процессе этого наставничества возникает определенная технология обучения («авторский подход»), стабильно появляются способные ученики, то это может дать импульс к созданию «школы-студии», где задача «научить» ставиться наравне с задачей «создать», получить результат исследования. Но весь процесс обучения по –прежнему строится не на учебных примерах, а в процесс решения  реальной исследовательской задачи.

     По прохождению этих стадий проходит довольно много времени пока  появиться  формат обучения, который можно интегрировать в учебные программы университета.  Здесь усилий «мастера», явно не достаточно. Такую вещь может сделать только сам «университет» при своей сильной заинтересованности, как это произошло со всеми «системами» в области искусств, а в некоторых случаях  и науки, когда вокруг «ученого с именем» создавали институт, базой которого являлась его «школа» и ее ученики.

В нашем образовательном пространстве мы видим «большой скачек», когда минуя «мастерскую» и «школу-студию», где можно набраться опыта работы с данными методами и познакомиться с технологиями формирования специфических и неспецифических  навыков, ППС берется «читать» методные курсы. Результат этих попыток, за редким исключением, по сути, снимает вопрос,  "почему курсов по качественным методам много, а «качественных» исследователей мало", делая его  риторическим. 

P.S.

Этот анализ возник у меня на основе опыта нашей «Школы –студии полевого исследователя –качественника» и ее попыткам интегрироваться в университетские программы «Шанинки», ВШЭ, РАНХ и ГС.  В наступающем  году ей исполниться 10 лет. Эта дата стала возможна  благодаря ее талантливым ученикам из разных городов нашей страны от Калиниграда до Владивостока, а также из Казахстана и Узбекистана. У меня есть  все поводы гордиться ими, когда я держу в руках их статьи или слышу выступления на конференциях.  Конечно же «школа-студия» никогда бы не смогла переступить порог вузов без помощи   университетских коллег, которые тратили свои силы и время, пытаясь приспособить наш «неформат»  к образовательным программам своих социологических факультетов. Они приглашали и продолжают приглашать меня на мастер-классы, проявляя удивительную стойкость, изобретательность  и преданность ценностям науки и образования в том мире Кафки, в который, хотелось бы ошибаться,  превращается для меня наше «образовательное пространство». Отдельное спасибо редакторам наших ведущих  социологических журналов, без которых мы не смогли бы поднять  культуру текстов в нашей школе.  А уж вклад моих товарищей по профессиональному цеху и моих друзей из питерского и иркутского ЦНСИ, из московского ЦСПО ,  Саратова, Самары, Волгограда, Ростова, Екатеринбурга, Новосибирска, Томска, Благовещенска, Тюмени и других городов, переоценить невозможно. С их помощью методология «длинного стола» моего учителя Теодора Шанина стала системой по «производству качественного исследователя  в процессе исследования» и "собственно, "школой студией полевого исследователя-качественника".

Поздравляю от всей души вас всех с наступающим Новым годом! Желаю здоровья, творческих удач и благополучия.  Верю, что все вместе мы «докрутим» нашу «школу-студию» до университетского курса.

Зачем противопоставляют качественные и количественные методы исследования?

В исследованиях социальных систем хорошо известно, что если поведение субъектов выглядит как иррациональное, неадекватное или непродуктивное, то за ним стоит совершенно рациональная система объективных и субъективных факторов, которые его воспроизводят.

Например, поведение человека, который открывает пачку сигарет, на которой написано, что курение убивает, да еще для наглядности изображены ужасные последствия вредной привычки, выглядит со стороны абсурдно, если исключить стремление к суициду.

Однако, исследование причин потребление табачных изделий заядлыми курильщиками, откроет для вас  рациональную систему факторов, которую можно называется «вторичная выгода».  Назову только несколько из них:

1)      знание, что курение убивает недостаточно для изменения поведения, необходима безусловная вера в это знание. Замените слово «курение» на «крысиный яд» и сразу  можно убедиться, что желающих проверить достоверность надписи на таре резко убавится;

2)      психофизиологические факторы, которые выражаются в объяснительных и оправдательных высказываниях. Например, «курение успокаивает нервы», «снижает вес», даже «служит профилактикой ОРЗ» (видимо по аналогии  «дышать на паром»).

3)      социальные факторы, например, принятые в данной культуре нормы и ритуалы, связанные с курением. Так, «перекур» - только для курящих»,  паттерны ритуального общения («давай перекурим», «выйдем, покурим»).  Конечно, это известные всем навязанные рекламой или образцами искусства позитивные установки на потребление табачных изделий.

Что же «рациональное» воспроизводит многолетнею и непродуктивную дискуссию на тему достоверности, научности, объективности массовых опросов,  интервью, наблюдений, фокус-групп, современных способов получения данных с использованием информационных технологий, причем, не каждого метода по отдельности, а именно, в сравнении.  Почему нельзя успокоиться очевидной мыслью, что выбор метода определяется целью и задачами исследования, имеющимися ресурсами и навыками его применения? Это упорное сравнение еще и заставляет задуматься, потому что в большинстве случаев в решении исследовательских задач  используется количественно-качественный подход, особенно, при изучении новых объектов или понимания причин изменений в уже нам известных.

Итак, у меня очередной «длинный стол» и очередное утверждение участников, что «только массовый опрос может дать достоверные данные о ….», а качественные методы, это «разведка перед ним», «пилот гипотез, инструментов опроса», уточнение выводов «основного» исследования и наоборот, «люди не искренни в опросах», интерпретации «цифры» притянуты  за уши», "это не научный подход, а бизнес или политика" и проч.   

Ставлю перед участниками чашку кофе, которая пришлась к стати и прошу провести «постановку» исследования на предмет, что определяет его «крепкий, бодрящий насыщенный вкус» и «тонкий аромат настоящего кофе». Те у кого, по выражению Маяковского, «в горле застряли английского огрызки» (читай химии), сразу начинают строить исследование на базе  того, что Теодор Шанин, в наших проектах,  называл «количественно-качественным интерфейсом», т.е. двигают гипотезы, что «крепость и бодрость» зависят от концентрации кофеина, тонкий аромат от количества синтетических ароматических добавок и т.д. и т.п.  Иной раз создается впечатления, что передо мной сидят баристо.  Потом к «химикам» присоединяются «лирики», которые начинают разбирать качественные «ингредиенты» рекламы кофе и количественные параметры ее интенсивности для «ментального эффекта» на различных носителях этой рекламы.  Т.е. погружаются в сферу своей профессиональной компетенции гуманитарного исследователя. Никто не замечает, что никто из участников не говорит, что достаточно узнать, что в напитке  «много кофеина» или только узнать «сколько» ложек "кофе" положили в чашку, понимая, что кофе бывает разным. Как-то никто не спорит, что надо и определить, что значит для потребителя слово «бодрящий» и знать сколько раз его надо произнести, чтобы он в это смог  поверить.

Вопрос к группе о том, «что это было» до нашего разбора примера с кофе, начинает поворачиваться в дискуссии из другой перспективы, причем удивительным образом, повторяющим алгоритм казуальной атрибутики с курением. Сравним: 1) неполное знание о возможностях и ограничениях метода  или неудачный опыт его использования»; 2)  особенности мышления и навыки («цифра успокаивает нервы», что нельзя формализировать – не наука», отсутствие навыков использование комбинированного подхода, сила привычки, «все опросы врут, процентами можно крутить, как выгодно»; 3) социальные факторы, например, принятые форматы презентаций результатов исследования («социологи подсчитали», «по данным опроса ВЦИОМ»), традиционное недоверие к субъективизму исследователей («журнализм»), институциональные факторы «мифа о методе» («ВАК не пропустит», «редакция не примет»), хотя это часто не соответствует действительности.   

Выход из этой ситуации мне видится в практике использования комбинированных методов исследования и продвижения этого опыта в профессиональном сообществе на разных уровнях: от тематических конференций, методических публикаций до специфических программ обучения навыкам применения комбинированных методик до формирования внешних и внутренних заказов на исследования с «количественно-качественным интерфейсом».