«Оружие слабых» против лавины приказов начальства.

    В интервью последнее время все чаще и чаще  возникают сюжеты, где респондент вырабатывает иммунитет против лавины приказов и распоряжений начальства путем селекции тех, что исполнять надо и тех, что можно игнорировать. Эти способы попадают в категорию, которую Д. Скотт назвал «оружием слабых». Оно используется, когда  подвластный не имеет возможности открытого несогласия с распоряжениями сверху и выражает это несогласие неисполнением приказов, при этом избегая наказания. Я коллекционирую этот «арсенал» и вот моя  копилка  «оружия слабых» пополнилась новым экземпляром – «штык старого бухгалтера».  

     « Когда была на практике от института, там главный бухгалтер был, пожилой-пожилой. У него, знаете, штык такой стоял. Вот приходит бумага, он ее раз на штык и ждет. Если опять поднялся вопрос,  вспомнят, что это надо, то он ее снимал со штыка  и вкладывал в специальную папку. Если требовались определенные сроки, он тогда исполнял. Но самое интересное, он говорил, что бумаги, которые приходят,  на  70 процентов не востребованы. То есть, зачем делать глупость, если это потом никому не надо.» 

    Это было 40 лет назад, а что теперь с востребованностью «бумаг от начальства»? Есть мнение, что «глупости» стало больше, но и «востребованность» пропорционально возросла. Пригодится ли сегодня «старый штык»?   

Социально ориентированные НКО - штрафные батальоны гражданского общества

- Илья, что Вы имели ввиду, когда сравнили НКО, работающие в  социальной сфере с «штрафными батальонами»?  Не слишком ли резкая аналогия? - Аналогии и метафоры может и не самый лучший способ понимания  того, что происходит в нашей жизни, потому что они могут увести за собой слишком далеко от реальности. Но, вот довелось участвовать в двух мероприятиях, где руководители общественных организаций, которые помогают государству решать проблемы сиротства в России, обсуждали возможность участия детей- сирот в оценке их собственного благополучия наравне со взрослыми. Вспомнилась своя история, где наша организация «Социум» помогала государству решать проблемы профилактики ВИЧ/СПИДа среди потребителей инъекционных наркотиков через низкопороговую клинику и аутрич- работу ( помощь равных равным). Аналогия со штрафбатом возникла сама собой. Во-первых, в нашем мифе о штрафбате его бросают на прорыв, чтобы провести разведку боем, во-вторых, у него разношерстный состав бойцов, в-третьих, слабое вооружение и т.п. -  Ну, пока что-то с НКО не вяжется. Ведь смысл штрафбата – это искупление вины, т.е. надо в чем-то проштрафиться. А чем могут НКО проштрафиться, непонятно. - Правильно. Главный драйвер штрафбата - это идея зачета, т.е. искупление своей вины  и перевода в регулярные войска, а ещё позади стоит заградотряд, который обеспечивает выбор без выбора (отступить не выйдет). В чем может проштрафиться НКО перед государством и обществом и, где тут «заградотряд», который не даёт отступать?  У  социального философа Ханны Арендт была идея про «двойную стигму», когда в чем-то видят одновременно «порок и преступление». Часто слышал обвинения в адрес общественной организации, что они занимаются своим делом не бескорыстно, т.е. «причиняют добро» за деньги — это, разумеется, порочная практика. Ну, а преступлением является вменяемая донорами «статья» по неуклюжести НКО в распоряжении деньгами, которые им выделяют эти доноры. Особенно, если донор- бизнес. В его представлении, тот, кто не умеет зарабатывать, не умеет и толком потратить. Но, недавно, появилась и «тяжелая статья». Здесь преступление - это забугорный источник денег на социальные проекты.  Хотя диабету безразлично откуда привезли инсулин, а ВИЧ-инфекция  не понимает, почему вдруг ее носителей- наркоманов перестали убеждать сдать кровь на анализ такие же, как они наркоманы, но эти НКО пойдут в реестре как  «иностранные агенты». - Но это же противоречит здравому смыслу? - Я бы не стал никого обвинять в в распространении эпидемии СПИДЗС ( «синдроме приобретённого иммунодефицита  здравого смысла»).   НКО, которые работают «в социалке», не могут ждать пока государственная машина пересмотрит свои решения.  Потому что не могут ждать участники их программ, Надо сейчас искать профилактические меры и лекарства другими путями. Иначе, будешь «участником гибридной войны против России» за то, что спрашивал наркоманов о качестве сервисов своего проекта, а координатор нашего проекта, между прочим, ветеран войны в Афгане, входил в  городской координационный совет по профилактике ВИЧ. Этим он мог  повлиять на принятие решений на основе этого опроса. Определенная логика из перспективы рисков для безопасности населения   здесь есть. Хотя, с другой стороны, для чего ещё он там сидит?! Понятно, надо разбираться конкретно в каждом случае, но, когда это будет сделано….  Вот ты или регистрируешься как «инагент», т.е. отправляешься в «штрафбат», доказывать свою полезность и искупать вину  или самоликвидируешься. - Допустим, а как на счет «заградотряда»? -  Да, действительно,  где же  тут «заградотряд», чтобы ты не ослаб в коленках и не отказался от «причинения добра»? Мне кажется, это ценности, факты биографии, убеждения. Помню, спрашиваю волонтера-спасателя из отряда, который занимается поиском пропавших детей, стариков, «потеряшек», как они их называют, зачем он лазает по лесам и болотам, прочесывает городские окраины, причём, в любое время суток, а бывает и несколько суток. А у него работа, семья и проч. А он мне ответил вопросом на вопрос: «Тебе, что, надо объяснять зачем их искать? Ты не понимаешь? Ну, к примеру, не считаю себя моральным уродом. А еще  есть такие , которым помогли в своё время найти родных, а есть просто об этом не думают, потому, а что тут думать...., А  ты че, из тех, кто , что мы деньги с родственников берём ?» - Понятно, такое бывает. Что Вы считаете нужно сделать, чтобы не допустить эпидемии СПИДЗС? - Многие НКО в социальной сфере – это стартапы новых инициатив, передовых технологий социальной работы, это экспериментальные площадки для инноваций. Своими прорывами они помогают государству и обществу выйти на новый уровень. Да они испытывают дефицит подготовленных кадров специалистов, да, у них мало ресурсов для таких прорывов, но они это делают. Поэтому, мне бы хотелось, чтобы среди НКО в «социалке»  не было «штрафбатов»Б а были «стартапы» . - Спасибо , т.е. лозунг момента:  « нкошные штрафбаты -  в стартапы!!!) - А что, для «социалки» я только за.

Мастерская экспресс-экспедиций для междисциплинарных исследований

    Экспресс-экспедиции в социальных исследовательских практиках сегодня модный тренд. Культурологи, историки, социологи, маркетологи, экономисты и прочие гуманитарии, как с полевым опытом, так и без оного,   бодро устремились в «набеги»  на города и села.   Аналогия с «набегом» здесь не только потому, что это  одно из первоначальных значений слово «экспедиция», а больше по характеру подготовки  к этим «экспедициям», особенно, если к этому добавляют приставку «экспресс» .

     Получилось так, что  род моих занятий много лет связан с качественными методами в полевых междисциплинарных исследованиях, в том числе в формате этнографических экспедиций, в этой связи ко мне часто обращаются с вопросом, почему «набег» не получился и, что надо сделать, чтобы в следующий раз экспедиция прошла более удачно. Под неудачей понимается факт, что «добычей набега» являются «впечатления   туриста», а не «путевые записки путешественника». Это ситуация, когда не достигнуты цели и задачи экспедиции по качественному научному описанию предмета исследования или  подтверждения/опровержения   первичных гипотез, объясняющих собранные  данные.

        За два десятка лет участия в полевых исследований появилась возможность для сравнения разных форматов работы « в поле» от долговременных классических этнографических экспедиций, где «вживание в среду обитания»  длилось 3 года, до экспресс-экспедиций, где на сбор первичных данных выделялось 3 дня.

     Толчком к написанию этого текста послужила последняя «школа-студия» в  середине марта этого года, которые ее участники назвали «мастерской экспресс-экспедиций». На ней, как никогда раньше, выявились основные проблемы и болевые точки подготовки этого формата исследования. Думаю, что это произошло благодаря составу участников, которые являлись рабочей группой из одного проекта, их богатым и разнообразным полевым опытом в различных гуманитарных дисциплинах, чрезвычайно сложной междисциплинарной   теме исследования («историческая память о событии через три поколения») и совпадению наших занятий с этапом подготовки экспресс-экспедиции по этому проекту.  

   Полагаю, что методические проблемы, которые  возникли по ходу работы этой «мастерской», могут рассматриваться как диагностика основных проблем организации экспресс-экспедиций в междисциплинарных проектах.  Попробую выделить те из  них, которые отличаются наибольшей взаимозависимостью друг от друга:

1. «Парадокс начала». Суть «парадокса начала» заключается в том, что экспедиция, как любая система целенаправленных действий и связей между органимзационными и человеческими факторами имеет особенность «припоминать» неудачное начало к финальному результату. Причем, в процессе исследования это очень трудно увидеть. Интервью и наблюдения собираются, планы и сроки полевой работы  выдерживаются, серьезных вопросов к гайдам и дневникам наблюдений нет, выборка, как положено,  нарастает «снежным комом» и «насыщается». Организаторы экспедиции радуются, т.к. причин для беспокойства, вроде бы нет.  Тревога у них появляется, когда нужно после «поля» обобщить и анализировать собранный материал, предоставить презентацию результатов,  а этот «экспресс» почему-то замедлил ход, а то и норовит зайти в методический или содержательный тупик.

В сочетании понятий  «экспресс» и «экспедиция» большинство ее организаторов видят высокую скорость  сбора информации, сокращение ресурсов на ее организацию и проведение, быстроту в предоставлении результатов.  Это, по их мнению, главное отличие экспресс-экспедиции от традиционной антропологической или этнографической экспедиции, где основной  методический инструмент – это постепенное  вживание в естественную среду обитания предмета исследования.  

В таком  понимании таиться первая причина «неудачного набега».   Потому что «постепенное вживание» - это такое же требование к этнографическому методу, как в фокус-группах соблюдение условий , чтобы  участники не были знакомы  друг с другом и у них отсутствовал  опыт работы в таких группах. Это не значит, что когда эти условия невозможно выполнить мы должны отказаться от исследования этим способом. Это только означает, что мы должны придумать такую форму фокус-группы , где  учитывается это обстоятельство. Так появился метод ОГД – открытая груповая дискуссия.  В нашем случае, мы должны понимать, что экспресс-экспедиция – это исследование со своим специфическим дизайном, который существенно отличается от своего прообраза.  

2.  Расчет ресурса времени или «вживания не будет». Для экспресс- экспедиции полевой этап, обычно, длится не более 10-14 дней. Возвращение в поле, чтобы  добрать и уточнить, собранную «первичку» -  редкая практика. Поэтому, предполевой этап, который тоже, как правило, тоже  происходит в формате «экспресс»,  должен происходить по технологии, которая отличается от классической формулы традиционных экспедиций –  «1 +3+6». Это означает, что  на классический этап «до поля» (подготовка экспедиции)  тратится меньше в три раза   времени, относительно того,  сколько будет проведено «в поле», а на этап «после поля» (обработка и анализ данных) минимум в     два раза больше, чем на полевую работу. В «экспрессе» эта формула, условно, будет выглядеть как 2+1+1 или 1+1+1.  Т.е, если экспедиция рассчитана на 10 дней поля, то подготовка к ней должна занимать минимум в два раза больше времени или столько же, в зависимости от сложности целей и задач исследования и уровня подготовки исследователей.   Имеется ввиду чистое время на подготовку программы и рабочей группы. Исключения здесь связаны  с темой исследования,  степенью ее предыдущей разработки, опытом работы по теме участников экспедиции

3. Степень проработанности  программы исследования или «без гипотез не получиться»

По предыдущей причине, дизайн традиционных исследования, где программа постепенно вырастает из полевого материала, значительно трансформируя первоначальные цели и задачи, здесь не подходит, кроме предварительной разведки поля с целью его подготовки к более длительной экспедиции. Поэтому, идея идти в поле без гипотез, с «чистого листа», с «незамутненным взглядом ребенка», в экспресс-экспедиции содержит большие риски выйти из поля с сильно «помутившимся взглядом» и с гипотезами, которые ничем не обоснованы, кроме личных «туристических впечатлений».

Таким образом, программа исследования для экспресс-экспедиции имеет довольно высокую степень проработки относительно ясности целей и задач, которые концентрируются в ограниченном числе КИВов (ключевых исследовательских вопросов) и их тестировании, ведь это «экспресс», т.е. движение по узловым станциям. Это первичные гипотезы ответов на эти вопросы, которые опираются на определенные теоретические рамки (это нужно для последующего анализа). Это отлаженная внутренняя структура интервью с проработкой входа в поле, перевода КИВов в вопросы для респондентов или схемы для дневников наблюдений. Это способ анализа и представление о формате  «упаковки» результатов. И это все делается  «до поля», т.к. в нем, в отличии от полноформатных экспедиций, времени для ремонта выборки, инструмента и ликвидацию прочих проблемных зон, будет катастрофически не хватать.

Например, одной  из проблемных зон подготовки к полю рабочей группы является полевой дневник – один из основных инструментов полевого исследователя в «качественном поле», наряду с диктофоном или средствами видеофотосъемки.  Так как канона полевого дневника не существует, каждый делает как ему удобно, но многие полевики игнорируют этот инструмент, полагаясь на диктофон или краткие «заметки на полях».    Не буду перечислять причины,  почему необходимо вести полевой дневник, их множество. Например, это отказ техники, и отказ от записи, это инструмент управлением интервью, это постполевая рефлексия и т.д., но для  экспресс-экспедиции нужна относительно простая и формализованная форма, которая учитывает необходимость «контроля за полем» и решение задач совместимости полученных данных от разных исследователей для «экспресс-анализа». В такой «групповой ПД» включают всего несколько разделов, только те, которые необходимы для решения этих задач. Например, описание респондента, контекста интервью, его место в выборке, суть ответов на КИВы, новые идеи, гипотезы, методическая рефлексия, связанная с задачами исследования.

4. Подготовка «поля» и «ложный снежный ком»

Т.к. время  в экспресс-экспедиции на поиск респондентов и договоренность с ними стремиться к нулю, то выполнения требовании к выборке становиться центральной болевой точкой. Причин несколько: во-первых времени на «лепку снежного кома»  в поле практически нет; во-вторых,  высок риск получить «ложный снежный ком» и не узнать важные поведенческие практики или социальные факты, для ответа на наши КИВы.

Для этих целей у нас существует 8-ми оконная модель выборки, которая дает возможность иметь «карту поля» до выхода на него (см. статью в блоге «Социолог в поле» или в 4М, 2014) Она показывает, кто нам нужен для ответа на КИВы и сколько респондентов будет достаточно.  В ходе экспедиции, она, как и в любой другой экспедиции будет уточняться, дорисовываться, даже существенно измениться, но лучше ее иметь и знать, на чем она основана.

5.Подготовка рабочей группы экспедиции или «дудка Гамлета»» .

Это один из наиболее парадоксальным для меня элементов подготовки к экспресс- экспедиции. С одной стороны считается, что главным инструментов качественного исследования является сам исследователь, субъективности которого мы должны довериться. С другой стороны отбор и подготовка этих главных инструментов сводиться к «утиному тесту» ,  кратким «инструкциям» или тренингам интервьюеров и наблюдателей.

Основное внимание сосредоточено на гайде, как сформулированы вопросы, удобно ли их задавать, в каком порядке, что делать, если респондент уклоняется от темы, как уточнить ответ и проч. Много разговоров «о влиянии интервьюера на респондента» и даже о профессиональном выгорании. Безусловно, нужна «работа над ошибками», где опытные полевики делятся опытом, «как делать не надо». Однако, если мы вынуждены доверять субъективности интервьюера, хотя бы потому только,  что качественные методы слабо формализированы, то надо больше внимания уделять качеству этой субъективности исследователя. Нужно как-то уйти от  бессмысленных в своей беспомощности призывов к эмпатии, коммуникабельности, интереса к людям и прочим нужным вещам, но без объяснения,  как это сделать на практике.

Почему то никого не удивляет, что для хорошей игры на музыкальном инструменте нужен музыкальный слух, знание нотной грамоты, терпение, усидчивость, память на звуки и проч., т.е. набор неспецифических и специфических навыков. Шекспировский Гамлет хорошо об этом сказал, прося своего придворного сыграть на флейте.  Когда тот отказал, ссылаясь на свое неумение, Гамлет заметил, что тот,  не умея играть на флейте,  пытается играть на его душе, очевидно, считая, что душа Гамлета хуже и проще этой дудки.

Вроде бы все понимают, что  сам по себе музыкальный слух, как и наличие инструмента не обеспечивает умение на нем играть. Это не передается по наследству, а развивается и формируется в процессе обучения. Есть еще важная причина проблем с обучением качественным методам, которую часто не замечают. Играть на  «исследовательской дудке» в качественном исследовании придется «джаз», важна импровизация в теме.  Это предполагает понимание индивидуального стиля исследователя, его сильных и слабых сторон в процессе коммуникации с респондентом или наблюдения. Выявлению индивидуального стиля интервьюера при подготовке, зачастую,  либо не уделяется вообще, либо отмечается в «работе над ошибками».

На мой взгляд, проблема «ошибочников» в том, что они, сосредотачиваясь на выявлении «косяков» интервьюеров в нарушении алгоритмов и инструкций при интеракции, не смотрят на функционирование всей системы интервьюер-респондент в целом.

Прорыв в реабилитационных схемах работы с больными ДЦП произошел тогда, когда исследователи сместили акцент с причин заболевания и его лечения, на функционирование организма, пораженного недугом, за счет компенсаторных функций. После этого число социально адаптированных больных ДЦП выросло в разы. 

«Компенсаторные функции»  исследователя в «игре на душе респондента», как правило, не учитываются в процессе подготовки к полю. Иными словами, нужна диагностика индивидуального стиля интервьюера, который  проявляется в уровне развития неспецифических и специфических навыков интервьюера  и, что важно, в индивидуальных способах компенсации проблемных зон.

Работа по развитию неспецифических и формированию специфических умений и навыков, выявления индивидуального стиля  требует длительного времени, которого у экспресс-экспедиций нет.

Следовательно, нужны обучающие технологии, которые учитывают этот фактор.

Это можно было бы назвать «компетентностным подходом», «профессиональным стандартом»  и «профилем должности», если бы за этими словами стояли конкретные методики и тренажеры для формирования этих компетенций. Например, рефлексивность, критико-аналитическое мышление, социологическое воображение, любопытство к социальному. У нас в «мастерской» эта задача решается в процессе подготовки экспедиции с помощью различных упражнений и заданий, которые диагностируют и развивают эти навыки. Участники мастерской называют их  « методическим зверинцем» из-за шутливых названий тестов и упражнений («утиный», «слоновий», «кошачий», «ежиный», «хамелионий» и т.п.). Но, по причине дефицита времени на подготовку рабочей группы для экспедиции, они всегда связаны с темой исследования и задачами по нахождению общего языка в рабочей группе проекта, в ходе процессов групповой динамики. В основе этого подхода лежат идеи и принципы метода подготовки междисциплинарных экспедиций -  «метод длинного стола» Теодора Шанина – организатора и вдохновителя экспедиций в сельские миры в разных странах, в т.ч. в России, наши методические эксперименты в НОЦ ИС РАН и опыт использования новых методов развития специфических и неспецифических навыков в исследовательских интервью . 

            Надеюсь, что этот материал пригодиться организаторам экспресс-экспедиций для развития метода, потому что любой опыт нуждается в развитии и переосмыслении. В этом вопросе, я доверяю профессионалам балета, которые отмечают, что когда «опыт приходит –прыжок уходит»))).    

"Переквалификант" в интервью

Из транскрипта интервью в заводском цеху

И - Здравствуйте, а Вы кем здесь работаете?

Р. - На токарных я......

И.- А, Вы токарь, слесарь? Это должно быть безумно интересно! Все эти ваши рашпили, керны, штихели, фланцевые притирки, резьба под муфту, стопарение калибровочным шпунтом!!! Знаете, я в этом ничего не понимаю.

Р.- ????? (Респондент нецензурно  восхитился)

И.- Девушка, извините, работы много, я уж пойду......

Инструкция для интервьюера содержала требование «при подготовки к интервью надо изучить основные термины профессии  респондента, чтобы найти общий язык, понимать смысл ответа....».

Добросовестная студентка соцфака  основательно подготовилась к этому интервью, но респондент кинулся от неё как заяц от гончей.

Коллеги, считайте , что это была шутка))))

Тема «переквалификантов» в интервью, особенно, экспертных, мне встречалась редко. Обычно, все наооборот, отмечают недостаток знаний терминологии, сленга и проч. Больше внимания уделяется ситуации, когда интервьюер для облегчения входа в поле пытается «косить под своего». Не хочу рассказывать анекдоты из практики, когда неудачные «легенды» кончались «провалом», потому что попытки продемонстрировать свою причастность к молодежным субкультурам, различным профессиональным группам   и опыту, которого не было, разоблачались на раз. Понятно, что интервьюер не хочет выглядеть уж совсем «бараном» в  глазах респондента, но как найти ту грань, где «эксперт» считает, что ты «не в теме» и пользуется этим в своих интересах, а с другой стороны не напугать своей «компетенцией»  и неожиданной осведомленностью в специфике вопроса?  Доводилось попадать в ситуации, где респондент после моего уточняющего вопроса спрашивал, «а вы, собственно кто, меня попросили поговорить с социологом, а вы,  похоже .....?» 

У меня есть пару соображений на этот счёт (в этом блоге есть текст про ловушки для интервьеров,  см, кому интересно). Может статься, что  для большинства интервьюеров это надуманная проблема, но для тех, кто занимается экспертными интервью д.б. актуально.

Горшочек не вари!» или как бюрократический абсолютизм в образовании лечит нас от «здравого смысла».

      Количество постов об «абсурде» в высшем образовании таков, что уже хочется сказать «горшочек не вари». Уже сами авторы просят не «лайкать», а что-то делать. Увольняться, устраивать забастовки с целью ликвидации «сердца спрута» - министерства образования,  откуда идут потоки бессмысленных бумаг, под которыми гибнет основная функция вуза

 – качественная  подготовка нового поколения к профессиональной деятельности. 

   Но если, гипотеза о попадании вузов под иго режима бюрократического абсолютизма,  верна, то надо понимать, что «у спрута нет сердца». Чиновник сам по себе не работает плохо или хорошо, он действует не глупо и не умно, а как прикажут в соответствии со стандартами, нормативами, протоколами, которые по своему рациональны и логичны. Но эта другая логика и другая рациональность. Она создает «дополненную бумажную реальность» , которой не нужна обратная связь. В этой логике в основе лежит стремление  отвечать не за качество образования и подготовку специалистов, которое оценивается независимыми от них институциями, включая работодателей и рынком труда в целом,  а за качество  контроля и управления процессами.  

   

Мне эта логика напомнила алгоритмы реабилитации больных химической зависимостью. Тот же тотальный контроль за пациентами с парализованной волей, посредством генерации  страха перед будущим, если не следовать предписаниям врача. То же самое бесконечное писание и переписывание больными «планов на «трезвость», то же требование пошаговой детализации этих планов и их постоянная корректировка по ходу лечения, то же «кодирование» самых «упертых» и «неизлечимых», те же абсурдные, на взгляд больных, задания и упражнения, те же групповые занятия по программам «шагов к трезвости»,   те же аргументы, что все делается для вашей пользы и мы должны объединиться, т.к. цель у нас общая –избавления от химической или игровой зависимости. 

    

    Но в нашей «наркологии-похметологии» ,  от какой «зависимости» избавляют, всем, включая больных и общество, понятно.  Рейтинг «реабилитационных центров»  привязан к простой, как мычание, оценке – длительность ремиссии. Способы достижения тоже контролируются, но из перспективы результата, а не процесса. Поэтому самостоятельность в выборе способов реабилитации на порядок выше и отчетности иные.  А от какой зависимости «лечат» преподавателей вузов? От зависимости от здравого смысла? От зависимости  от своего преподавательского долга перед студентами? От зависимости от своего ремесла и научного (критико-аналитического) способа мышления?  

    Пути выхода есть в нашей истории гонки вооружения.  Советская власть – тот же режим номенклатурного бюрократического абсолютизма, только еще жестче и страшнее.  Но откуда ни возьмись, появились «шарашки» и институты с «укоротом бюрократического произвола сверху», государственное создание всех возможных условий, «лишь бы….».  Сейчас, вроде бы есть свои «антибюрократические оффшоры» типа «Сколково», «Сириуса» и др. Вроде бы военные вузы не подчиняются минобру. Но отчего этот тренд  не распространяется на все высшее образование, которое превращается в социальный амортизатор для политической власти? Или еще не накоплена критическая масса для перехода количества в качество? Пусть «горшочек еще поварит»? 

Способы чтения книг и причинно-следственные связи в социологии

     В метро вернулись бумажные книги? В сетях появляются фото пассажиров метро, где соотношение читающих бумажные книги не уступает читателям электронных текстов.

Может быть,  это очередная демонстрация несостоятельности прогнозов о смерти бумажных книг с появлением электронных носителей, как в свое время прочили гибель кино и театра, т.к. «все будет ТВ».

Год назад у меня в рамках «школы-студии исследователя-качественника» в магистратуре  МГППУ было исследование под названием  «Книжные дети», где стояла задача изучить практики чтения школьников от первого до 11 кл.  Одна из задач касалась способов чтения книг. Были незамысловатые гипотезы, что это зависит от родителей школьников. Типа, если родители прививают «любовь к чтению», то  «дети» тоже будут любить книги. Если у родителей есть «бумажная библиотека» и сами они читают бумажные книги, то и дети будут предпочитать бумажные книги электронным. Была гипотеза, что чтение бумажных книг будет убывать с возрастом читателей, т.к. поколение Z смотрит на мир через «три экрана»: смартфона, планшета и  монитора ПК, ну,  бывает еще электронная книга и экран телевизора.

Если бы мы провели анкетный опрос, то, вероятно, эти гипотезы нашли подтверждение и корреляция между «бумажной» библиотекой родителей и  книжкой в руках ребенка обнаружилась, хотя и не факт. Но качественное исследование ищет не корреляции, но причинно-следственные связи.  И тогда картинка практики чтения «бумажных книг»  может существенно меняется.

1. Получилось, что причиной чтения является не сама по себе  родительская «любовь к чтению» и их усилия по ее передачи детям и не  наличие у них библиотеки, а отношение  детей к родителям.   Любовь, уважение и желание подражать родителям были доминирующими причинами в интервью с детьми в ответах о причинах тяги к чтению.  Фразы «меня читать заставляли и наказывали, если я …», «они мне тыкали, что у нас такая библиотека, а ты даже…», давали представление о помехах в передаче практик чтения книг от родителей к детям. А воспоминания, как мы вместе читали, обсуждали, ходили в книжный магазин и библиотеку, «как папа не мог оторваться от книги «фэнтази», его ругали, я у него ее стащил, потом стал сам. увлекся…, мы с ним рисовали героев из книги …» , дает представления о драйверах «книжности» у детей.
2. Кроме фактора преемственности вылезли  причины, не зависящие от родителей и их влияния. Получилось, что часть  родителей  наших респондентов из поколения   «сделанных не в СССР» , не имели установок на ценность домашней библиотеки в любом ее виде. В одном интервью школьник младщих классов рассказывал, как он вместе с родителями таскал книги библиотеки, которую собирали его  бабушка и дедушка «на помойку» перед ремонтом квартиры». Дети не видели их с книгой в руках, обсуждение прочитанного в семье не вспоминалось .  В тоже время такие дети были «книжными» во всех смыслах этого слова. Они сами покупали книги, брали в библиотеках, обсуждали «среди своих».  Причин здесь длинный список, где переплетаются социальные и психофизиологические факторы (влияние учителей, референтная группа, желание выделиться, состояние здоровья и проч.)
3. Относительно носителей «книжности» история повторилась. Выбор между электронным и бумажным носителем касался объема и содержания книги, ее цены и доступа, паттернов поведения обусловленных групповыми нормами, ценностями и т.д. Среди «книгобумажных детей» выделилась группа «кинестетиков»,  которым важны тактильные ощущения веса книги, перелистывания страниц, даже запах новой/старой книги. Как и среди «цифрокнижных детей» можно найти ярко выраженных «визуалов», которым электронный вариант удобнее, а разницы в процессе чтения не виден. А есть еще любители/не любители звуковых книг тоже в силу психофизиологических причин.

Но, по свидетельству детей и учителей, читателей «бумажных книг» стало прибавляться и здесь есть, над чем поразмыслить.

Но мне больше интересен в этом кейсе появления, как мне кажется,  повода для методической рефлексии на тему различий корреляции и причинно-следственных связей в наших методах  исследования и «социологическом  поле» в целом. 

Как полевые интервьюеры «спасают поле» или «коммуникационные мины» в интервью

         "Минные поля" интервью

      В методике полевых исследованиях на тему «входа в поле» есть предостережение, что согласие респондента на интервью, это только «согласие» - «поднятый шлагбаум», за которым  неизвестно, что  ждет интервьюера. Мне более близка метафора «минного поля», где лучше знать «карту минных полей» и иметь навыки «разминирования», чем быть в наивной убежденности, что если респондент пошел на контакт с интервьюером, то опыт интервьюирования, наличие  эмпатии, грамотно сформулированные вопросы и т.п., решат все проблемы. В действительности, редко когда есть полная уверенность, что интервью пройдет гладко, наоборот, обычно присутствует определенный мандраж, , что интервью может не получиться по разным причинам, как независящим от интервьюера, так и  от его собственных  «косяков». 

Какие признаки того, что возникла угроза «испортить поле» и его надо немедленно «спасать»? Здесь, как водится, признаки делятся на те, которые связаны с интуицией, чувством опасности, которые сложно рационализировать и оцифровать в известных терминах, а есть вполне понятные причины. Условно, первые буду называть «субъективные», вторые –«объективными».

Субъективными признаками того, что интервьюер  своими вопросами или поведением , образно говоря, «зашел  на минное поле», является его собственное чувство, что сделал что-то не так, что возникло напряжение, что собеседник сейчас «закроется», прервет контакт или потерял интерес к теме интервью и  проч., Однако,  с чем это связано, можно только гадать. Надо сказать, что внешние проявления такого непонятного коммуникативного «косяка» могут быть обманчивы. Например, долгое угрюмое молчание в ответ на вопрос может быть вызвано не самим вопросом и не интервьюером, а его мыслями или воспоминаниями, который  этот вопрос пробудил.  Даже «уход от ответа», тоже не всегда есть признак того, что  респондент не хочет говорить открыто, или сам вопрос неуместен. Бывает, что респондент не расслышал вопроса, спешит, плохо себя чувствует, не знает ответа, плохо понял вопрос или понял  по-своему, а может быть это  его манера общения в ситуации интервью .

"Какого я тогда родился?"

Вспомнился случай такого мнимого «ухода от ответа», вследствие неправильно понятного респондентом вопроса. Это клиническое  интервью по поводу  возникновения алкогольной зависимости  словно сошло со страниц сборника анекдотов. Для выяснения обстоятельств, которые сделали респондента  «хроническим алкоголиком» и  восприятия причин его заболевания,  мною был задан биографический вопрос из методики «Линия жизни»: «Вы, наверно, сами много думали, почему это произошло с вами, когда это началось, какие события привели к такому положению?»  Респондент, как говориться, оказался человеком «непростой судьбы» . По его словам, все началось с того, что когда он родился, спустя две недели из мест заключения вернулся сожитель его матери, который был человеком «неправильным», «сильно пьющим, буйным» и проч.  Прожил он с ними несколько лет, исчезал, появлялся, потом пропал навсегда. «Думаю, сказал он, - «что тогда все и началось, я ведь его судьбу, по сути, повторил, так же жизнь моя сложилась». Методика «линия жизни» предполагает графическое изображении «линии», на которой отмечены значимые для биографии  события.  Поэтому я уточнил:  « Значит, сожитель , так….. А какого вы родились?», - спросил я, имея в виду  дату рождения.  Последовала долгая угрюмая пауза, респондент опустил голову , почему-то глубоко задумался, потом  что-то злобно забормотал, резко распрямился и неожиданно сказал: «Какого, какого…., правильный вопрос, сам себе часто задаю, какого х… я  тогда родился, нет бы потом, и вообще, какого…»

Конечно, вопрос был задан неуклюже, но в интервью так часто бывает, что если не «читаешь по бумажке», то ненамеренно пропускаешь слова, которые  восполняются контекстом разговора.

А бывает, что предельно конкретный вопрос, вызывает неожиданную реакцию. Мне рассказывали, что респондентка,  заполняя паспортичку анкеты, вдруг надолго зависла. Интервьюер, подошел и увидел, что раздумья были сосредоточены на графе «Ваш пол». Первая мысль интервьюера –  клинический случай, т.е. это либо  «идиот», либо «трансгендер».  Но оказалось, что она просто вспомнила, что в детстве очень хотела стать мальчиком и превратилась в  «пацанку», через это много потерпела в жизни. Эти размышления и были причиной «зависания».

На практике, все же чаще встречаются  «объективные» причины угрозы «испортить поле». Мне кажется, что некий классификатор этих «коммуникативных мин» и соответствующие способы их «снимать» - важно для подготовки полевых интервьюеров и может быть отдельной темой на предстоящем Форуме. 

«Мина» 1. «Нарушение табу»

Можно «запороть поле», задев по незнанию табуированную тему. Например, в недавней экспедиции  в заполярные поселки ЯНАО, в интервью с КМНС (коренными малочисленными народами севера) табу касалось вопросов о количестве оленей в домохозяйстве, о настоящем имени, которым назвали родители, о местах захоронений родственников в тундре. 

«Мина» 2.  «Нарушение культурных кодов». 

Это мина из той же серии, что и «табу». Например, можно ненароком сеть на место хозяина дома, прийти в гости «с пустыми руками», отказаться от угощения,  показать себя «невоспитанным человеком».  Есть места, где когда предлагают не разуваться при входе в жилые комнаты и вы неосторожно  принимаете «предложение», то вы «невоспитанный человек» , т.к.  «воспитание» по местным понятиям  предписывает оставлять уличную обувь за порогом дома и проч. Чтобы не наступить на эту «мину»,  важно пообщаться  с экспертами по местным обычаям, если получиться, то с «проводником», какнепосредственно перед полем и ,что немаловажно, после первых интервью. Можно, проявлять осторожность, сказав, что я ваши обычая не знаю, как у вас принято.  Например, всегда срабатывало, когда говоришь, что в наших краях в гости с пустыми руками не ходят и предлагаешь «контактный подарок» в виде конфет, ручки, значка, пачки чая, сигарет и проч., в зависимости от контекста интервью. Важно вовремя почувствовать, что культурный код нарушен и извинится. Кстати, это способ выявить существующие нормы коммуникации в сообществе, т.к. норма, традиция более проявляется, когда ее нарушают и следуют санкции.

«Мина» 3 . «Вас там не было».

Можно сразу «загубить поле» тем, что интервьюер неправильно прояснил  свою компетенцию в предмете беседы. Нередко возникает ситуация, когда респондент считает, что , бессмысленно разговаривать с человеком, который «там не был», «не является», «не пережил» и проч. Компетенция здесь понимается, как знание, навыки и личный опыт и переживания в теме, которая интересует исследователя.  Т.е. речь идет об умении респондента в этих обстоятельствах убедить, что  он имеет право задавать эти вопросы и способен правильно понять ответы, т.е. это «в его компетенции».  Например, вам могут сказать, что «вы же не воевали», «не пережили такой утраты», «не имели своих детей», «не дожили до старости» или, наоборот, «древний мамонт», «не верующий», не алкоголик или наркоман» и, вообще, не врач, не священник, не прокурор, не специалист «в этом» и проч.  

" Закодируйте меня"

Что делать, когда респондент полагает, что отсутствие личного опыта проживания         «темы» интервью, не даст вам возможности его понять?  И так, вы слышите от респондента:  «Вам не понять, вы не любили».   Аргументы типа, что врачу не обязательно болеть всеми болезнями, которые он лечит, не убеждают. Заявить, что «вы там были», слишком рискованно, если на самом деле «вы там не были».  Здесь доказывать  свою компетенцию придется, условно говоря,   «презумпцией невиновности». Например, можно  работать «под прикрытием», если у вас имеется  известная сноровка для соответствия, выбранной по легенде роли.  В этом случае у респондента синдром «вас там не было» не возникнет, пока он сам не обнаружит несоответствие. Ну, это как пациент пришел на прием к врачу и просит его послушать («что-то в груди хрипит, трудно дышать»), а тот приветливо улыбаясь, говорит: «Я вас слушаю». Понятно, что это был не фтизиатр, а психиатр.  Это соответствие обеспечивается «профессиональными вопросами» и интерпретацией ответов, знанием терминов и сленга, даже внешними повадками представителей данной профессии, которые соответствуют представлениям респондента о ней.  В селе – это рискованное дело, т.к. вы вначале, как правило, должны объявиться главе администрации, где показать документы, сопроводительное письмо и т.п.  Это можно сделать, если вы действительно  «соответствуете». Например, в свое время мне довелось работать в наркодиспансере психологом, был координатором профилактических программ для потребителей наркотиков в организации «Врачи без границ» ( мое первое образование – психология)  Об этом опыте я сообщал местной сельской власти, как и то, что тема заболеваемости алкогольной и наркотической зависимостью населения меня интересует прежде всего, но она связана с социальными условиями (трудоустройство, качество жизни, доходы, досуг и проч.), поэтому мне надо это тоже хорошо понять.  Везде эта «легенда» находила понимание и поддержку. А поскольку в селе коммуникационные потоки не уступают интернетовским социальным сетям по скорости распространения «инфы», то проблем со «входом в поле» не возникало. Со мной достаточно открыто говорили о масштабах и причинах пьянства и неустроенности жизни вообще.    

  Правда, иногда, меня принимали за «врача», просили «закодировать» .

Отсюда следует, если в вашем «поле» есть риск столкнуться с синдромом «вас там не было, вам не понять», то без  глубокого знания темы исследования и опыта общения с ее «информантами», который проявляется в вопросах и реакции на них интервьюера, лучше не идти самому, а озаботиться поиском «специально обученного человека».  Хотя, наверно, есть другие пути.  

«Мина» 4. «Слишком много знает или ты кто, на самом деле»

   Другая «мина»  ждет интервьюера , если он вдруг проявит неожиданную   информированность в вопросах, которые могут знать только «компетентные люди». Например, об источниках и размере доходов респондента, о его связях, о специфике работы и проч. Возникает вопрос «Кто ты?», т.к. в представлении респондента социолог – это что-то среднее между журналистом и бесполезным « собирателем бабочек», которого в СОЦПОХЕ метко поименовали «Спрошай Никчемов» . Здесь способов «разминирования» довольно много. Например, вначале интервью сказать, что уже провел н-ое количество встреч со знающими людьми и сложилось такое представление …. . Можно, если уместно,  указать источник информации – «проводника», статистику, «интернет» или собственный опыт в теме. 

«Мина» 5. «Неконгруэтность».

        Здесь под этим понимается несоответствие представления  интервьюера респонденту при входе в поле и тем, как его «отрекомендовал»  «проводник» . Эта «мина» снимается просьбой «проводнику» дословно передать, что он сказал респонденту, когда объяснял, кто придет и зачем, ну и придерживаться, даже, если есть отклонения.  Мне, однажды, высокопоставленный чиновник, перебивая мое «вступление» и отложив «сопроводиловку от «заказчика», сказал»: «эти бумаги ни к чему, я знаю, кто вы на самом деле, откуда и зачем.»  Я почувствовал, что, если начну настаивать, то интервью не получиться. Проклиная себя за то, не уточнил, как меня ему представили и в отчаянии,  входя в неизвестную мне роль, ответил, ну, так мне сразу уйти или  начнем беседу. Оказалось, он принял меня за представителя организаторов крупного спортивного мероприятия в городе, который под видом социолога… и проч.

     Неконгруэтность, может проявиться уже по ходу интервью, если ваша техника беседы похожа на профессиональную деятельность респондента.   Например, беру интервью у известного московского адвоката. При моем появлении он сразу спросил: «Где ваша анкета? У меня 15 мин.»  Отвечаю, что анкеты нет, просто пришел побеседовать на «тему», т.к. вы можете нам помочь прояснить …. . Он как-то странно и  внимательно посмотрел на меня, выдержал паузу и мы начали. В финале он, что-то сказал про удовольствие от беседы и что, если будут вопросы по теме, могу обращаться, но потом вдруг добывил, что должен извиниться, так как принял меня за «социолога»:  «Какой вы социолог, вы либо опытный «следак», либо им были в прошлом, что я не знаю, сам им был. Смотрите, сначала создали благоприятную атмосферу, прямых вопросов не задавали, но внутри  структура вопросов точно была, перепроверяли один и тот же вопрос, просили привести факты, «рубили хвосты», когда я уходил в сторону и проч. Зачем меня дурили, социолог придет…., передайте, что со мной такие номера не проходят».

Хорошо, что эта «расшифровка» не помешала довести интервью до конца, а ведь могло быть по-другому.

Мина 6. «Не выполнил  обещание»

Интервью – это не односторонняя коммуникация, а взаимный обмен. Сознательно или подсознательно интервьюер дает различные обещания. Например, «довести до сведения властей», «познакомить с результатами», «поделиться важной информацией», «передать просьбу, жалобу, предложения». Понятно, что надо быть осторожным с обещаниями. Например, респондент по ходу интервью просит передать письменную  жалобу в определенную инстанцию. Интервьюер соглашается, но потом забывает спросить про это (она уже написана, как срочно, просто передать с оказией или лично убедиться, что дошла и т.д.). Респондент понял эту забывчивость как молчаливый отказ и не напомнил, что потом сказалось на «буксовании снежного кома», т.к. он отрекомендовал интервьюера в своем сообществе, как человека «неправильного». Это стало известно случайно, со слов «проводника». 

  Мина 7.  Ловушка «эмпатии» или тестирование интервьюера респондентом.

Дискуссия о том, должен ли интервьюер оставаться  нейтральным , слушая высказывания респондента, чтобы нивелировать нежелательное влияние на его   мнение или проявлять свое отношение, причем, не обязательно во всем соглашаться, напоминают мне дебаты психоаналитиков относительно необходимости придерживаться  теории Фрейда 1911-1915 гг. об обязательной нейтральности психотерапевта на сеансе с пациентом.  Поздний Фрейд, кстати, в своих работах не был так категоричен, да и практика психоанализа показала, что пациенты разные и не всегда нейтральная позиция приносит желаемый эффект. Пациент также тестирует психоаналитика на соответствие своим ожиданиям и бывает, что согласие или несогласие и  даже критическая позиция – это то, что нужно для него и его лечения.

В нашем поле, особенно, в экспертных интервью, мы часто можем слышать, что интервьюер не прошел это «тестирование». Вот маленькая подборка фрагментов из экспертных интервью:  «что вы все время киваете, то, что я говорю довольно спорно, я сам не уверен…; «а вы сами как считаете, я прав или нет?»; «вы меня слушаете или вам все равно, что я отвечу?»; « кого вы мне прислали,  я бы так же с диктофоном мог разговаривать.  Все поддакивает, говорит, что поняла, хотя ничего не поняла, судя по ее вопросам. И, вообще, я в ее глазах не отражался» .

Все это говорит, о наличии опасной «мины», которую можно назвать ошибкой транспонирования в междисциплинарном подходе.  Перенос техники психотерапевтического интервью в качественные методы социологического исследования продуктивен, если понимать базовые различия. Например, всегда помнить, что не респондент приходит  к интервьюеру  за помощью или поделиться своим мнением как больной к врачу, а интервьюер  к нему. Почему он должен хотеть «лечить» интервьюера от «дефицита знания и понимания»?  Пресловутая «эмпатия, как панацея от всех бед интервьюера,  здесь может помочь, мне кажется, если она понимается как развитая интуиция на основе опыта и знаний того, из каких соображений эксперт согласился на интервью. Соображения могут быть информационными, прагматическими, психотерапевтическими, социальными, познавательными, альтруистическими и т.д. и т.п. Догадаться о них можно по его встречным вопросам или ожиданием вашей реакции на его ответы. Если нейтральная реакция им не соответствует, то интервью рискует быть прерванным или «пустым».

В экспертных интервью, там где беседу ведет сам исследователь, эта «мина» снимается КИВом, который он лично  сгенерил , и который его самого цепляет интеллектуально и эмоционально.  Например, он искренне не понимает, почему люди все знают о вреде курения, видят тяжелые последствия, но не верят, что это касается их тоже и не бросают вредную привычку и как «институты ЗОЖ» могут укрепить эту веру.   У него есть гипотезы, своя позиция, знания по теме. Он может спорить с экспертом, приводить свои аргументы и пытается  пригласить  респондента в свою исследовательскую лабораторию, где тому также может стать профессионально интересно. Но это, если тест респондента связан с профессиональными интересами, а не прагматическими или социальными потребностями.  Пока мы не накопили достаточно примеров успешных практик того, как эта проблема «тестирования респондентом интервьюера « решается полевыми интервьюерами – не исследователями в формализованном режиме.

Другое базовое различие связано с целями и задачами социологического исследования, которое отличается от задач психотерапии, вследствие чего, внутренняя структура интервью социолога нацелена не на выявление патогенных убеждений клиента, а установление доверительных отношений  не занимает основного пространства и времени в интервью. Поэтому, мне кажется,  тезис о том, что основное качество интервьюера – способность к эмпатии, сильное преувеличение, знаю успешных интервьюеров, которые в экспертных интервью брали своим знанием темы, способностью делать неожиданные выводы из ответа эксперта и задавать «правильные» уточняющие вопросы. При этом в эмпатии замечаны не были. Один из них, как-то сказал мне, что попытки поставить себя на место другого, почувствовать, что чувствует он, всегда плохо у него заканчивались. Да и К. Роджерс, автор понятия, предостерегал от иллюзии такой перестановки и указывал, что надо понимать, что это всегда  «как бы».   

Мина 9. «Сравнение не в пользу» или опасность «взгляда со стороны»

В зависимости от того, каким статусом респондент наделяет интервьюера, он может «прибедняться», «пантоваться», «умничать», «придуриваться» и т.п.  От невольного сравнения себя и интервьюера убежать нельзя. Кто из нас не слышал реплики типа: «… да, вот такая у нас зарплата, это у вас в Москве…»; «телефончик у вас …, моя дочка о таком только мечтать может» , или «ну, кое-что имею, ну это для вас роскошь и излишества, я еще скромно живу по  сравнению с …» . Особенно это проявляется, когда интервьюер относительно длительное время общается с респондентами, между ними налаживаются не только производственные, но и человеческие отношения. Можно, даже сравнением с внешним видом интервьюера безнадежно «испортить поле».  Приведу пример, смекалки, решительности и если так можно выразиться, «женского мужества» одной моей коллеги, которые она проявила, «спасая свое поле» в экспедиции. 

"Подтяжка лица"

Итак, село в ПФО, середина 90-х, междисциплинарное исследование включает темы власти, неформальной экономики, социальной инфраструктуры и проч. Полевой этап- не менее 8 месяцев в одном селе. Наш исследователь, назовем ее ТР, сошлась с женами представителей местной элиты (владельцы производственных предприятий, глава администрации и др), т.к. бывает, что они влияют на социальные процессы не в меньшей степени, чем их мужья.  Как-то была приглашена на День рождения одной из них. По причине того, что не успела «привести волосы в порядок» сидела за праздничным столом в махеровой шапочке (была тогда в моде). Пришли «мужья», сели за стол, выпили за здоровье и счастье именинницы , потекло приятное общение, когда вдруг один из «мужей» задал ТР некорректный вопрос, о том сколько той лет. Надо сказать, что ТР отличалась невысоким ростом, субтильным телосложением и моложавым видом. Поэтому, на фоне  присутствующих женщин, большинство из которых были «королевских размеров», она выглядела цыпленком среди бойлеров и по возрасту еле дотягивала до 30 лет. Свой возраст ТБ не скрывала и когда она сообщила, что ей 43 года, повисла пауза. Изумленный «муж», который уже «принял», необдуманно уронил, что вот женщина, старше вас на 10 лет, а выглядит на 10 лет моложе и еще, что-то добавил не в пользу «жен». Пауза стала зловещей, «жены» напряглись и как-то нехорошо посмотрели на ТР.  ТР поняла, что если она промедлит, то «поле» будет безнадежно испорчено оскорбительным сравнением  «сельских с городской».  

То, что она сделала, заставляет снять перед ней шляпу.  «Вы,- сказала она, зря обижаете своих замечательных женщин. Знаете, что такое «подтяжка лица»? Я так и думала, что не знаете. Это, когда всю кожу с лица стягивают к затылку, чтобы не морщила и там узлом закрепляют. Вы думаете, чего я в шапке сижу, не зажило еще это место!  Вы, что хотите для своих женщин такую подтяжку?» Те, в ужасе затрясли головами: «Нет, не надо, вон, что в городе с собой вытворяют».  «Смотрите, какие они красивые без всяких подтяжек»,- закрепила свой дипломатический триумф ТБ .  «Жены» расслабились, был сказан тост за ценность всего натурального, «поле» было спасено. 

Представленная здесь «карта минных полей» в интервью, конечно, имеет много белых пятен, а «инструкции по разминированию» не отражают все многообразие способов, которыми владеют полевые интервьюеры, чтобы не наступать на «коммуникационные мины» или спастись, если это произошло. Например, я не стал описывать ситуацию, когда «мина» подкладывается  «кривым» или плохо адаптированным вопросником интервью или интервьюер имеет специфические речевые привычки, делает странные жесты,  которые сам интервьюер не замечает, но из-за них интервью может принять нежелательный оборот. Надеюсь, что эта «карта» будет дополнена профессиональным сообществом и кому-то из наших коллег поможет избежать или снизить риски неудач в полевой работе.