А была ли это "спираль молчания? С Днем социолога как праздник со слезами на глазах.

Спасибо все коллегам, которые вспомнили меня в этот день, чтобы поздравить с Днем социолога. Мне кажется, что нынешний День социолога - это профессиональный праздник, в прямом смысле,  со слезами на глазах, ввиду "достижений" американских коллег  по выборным опросам. 

Надеюсь, что это поможет пересмотреть методологию опросных фабрик, что неизбежно скажется и на качественных подходах в исследованиях. т.к. придется пересматривать теоретические рамки для интерпретации данных и вспомнить Ансельма Стросса, который  настаивал на том, что теоретическое  наполнение категорий наступает, когда данные собираются из разных областей и разными способами. 

Надеюсь, что теперь придется снова обратиться к  методологическим замечаниям коллег, которые предлагали иные теоретические рамки для интерпретаций первичных данных, настаивали на междисциплинарном подходе к тем же электоральным исследованиям, предлагали другие методные инструменты.  

Сейчас победа Трампа объясняется "спиралью молчания", но это тоже спорный вопрос. Г.С. Батыгин еще в 1997 г. обратил внимание на мои рассказы о странном поведении избирателей в селе, где мы проводили исследования в проекте Теодора Шанина. Тогда моя интерпретация, что мы имеем дело не столько со "спиралью молчания" Э. Ноэль, а скорее с "когнитивным диссонансом" Фестингера, вызвала у него интерес, смешанный с недоверием к способу сбора данных, основанных на методах наблюдения, систематическом фиксировании динамики изменения предвыборных настроений и "понимании без объяснения".  

Мы увидели тогда, что не только "страх изоляции" заставляет помалкивать о своем выборе, а то, что человек принявший решение, которое соответствует его представлениям, что для него хорошо, а что плохо, перестает участвовать в обсуждении, играет в молчанку, чтобы не испытывать когнитивный дискомфорт, напрягаться в поиске аргументов и проч., что и описывает теория Фестингера.

Со стороны кажется, что "спираль молчания" закручивается в другую сторону, что СМИ и властные элиты не властны над "стадом", но дело уже не только в них, а в осознании большими группами населения диссонанса с тем, что кажется правильным по своей жизни и тем, чему ты ДОЛЖЕН верить на слово., а главное, нежеланием, чтобы кто-то, кому не доверяешь, имел шанс тебя переубедить, как делал уже не раз. 

Генадий Семенович буквально пинками заставил меня написать про это статью в его Социологический журнал, но тогда, я не помню, что кто-то обратил на нее внимание. 

И вот опять, спустя почти 20 лет, слышу что-то знакомое в послевыборной аналитике. 

Если вдруг, кому-то интересен этот сюжет, вот ссылка: Штейнберг И. "Спираль молчания” или когнитивный диссонанс: формирование электоральных установок сельских жителей".

Штейнберг И. Е.«Спираль молчания» или когнитивный диссонанс ...

Присоединяюсь к тем моим коллегам, которые считают, что "урок Трампа" пойдет нам на пользу, что  мы можем стать свидетелями и участниками  переломного момента в нашей профессии. Вот с этим,  мои искренние поздравления.

«Включая блондинку» или «глупые» и «умные» вопросы в интервью

Откуда берутся правильные вопросы в интервью, которые вскрывают истину, как консервный нож банку? Правильные вопросы помогают понять  подлинные мотивы поступка, побуждают респондента говорить о том,  о чем  он намеревался умолчать, помочь ему яснее сформулировать свое отношение к предмету исследования, вспомнить важные факты и т.п.? 

С другой стороны, как избежать глупых, наивных вопросов  или вопросов не в тему, которые появляются в ходе интервью, несмотря на их «тестирование» до выхода в поле ?  Общественное мнение по неведомым мне причинам считает чемпионами по способности генерить такие тупые вопросы «блондинок», сделав их героями анекдотов и комедий.

Мне кажется, что никого не надо убеждать, что правильный вопрос для респондента – это верхушка айсберга всего исследования. В его подводной части скрыты анализ ситуации, цели и задачи исследования, выдвинуты гипотезы, основанные на представлениях о природе данного явления и проч.  Конечно, там же обитают знания, умения и навыки самого исследователя, его опыт и  неповторимый стиль работы. Чем больше подводная часть этого исследовательского «айсберга», тем больше оснований ожидать появление правильных вопросов в его «надводной части».

Но, здесь я хотел бы обратить внимание, что правильный вопрос не всегда выглядит, как экспертный или вопрос по сути дела. Бывает, что он  вызывает недоумение или раздражение  респондента, когда респондент говорит вслух или думает про себя: «Зачем эти идиотские вопросы, не понимаю, куда он клонит. Наверно, этот интервьюер  считает меня дебилом? Похоже,  он сам дебил»  И, наоборот, когда «умный» с виду вопрос», в результате оказывается «пустым», т.е. ответы на него не помогают продвинуться исследованию.

Например, «умный» вопрос: «Как вы оцениваете туристический потенциал нашего города?», обращенный к обычному горожанину, ничего не дает по сравнению с вопросами  в стиле «включаю блондинку» типа: «Любите ли вы наш город, как люблю его я?))) . Но меня всегда так напрягает, когда из другого города приезжают друзья или родственники. Куда повести, что показать? Помогите! Посоветуете! К вам в этом году кто-то приезжал? Куда повели? Что им у нас понравилось?»  Никаких умных слов про «туристический потенциал» и его «оценку». Это исследовательский вопрос, т.е. обращенный к самому исследователю или эксперту по теме, который сам оперирует этими понятиями.

Здесь будет уместно, вспомнить комедию «Болондинка в законе», где адвокат на суде - «блондинка вся в розовом», с внешностью куклы Барби, последовательно задавала свидетельнице убийства вопросы «не в тему»: про посещение парикмахерской, перманент, кудри и т.п. Судья возмущался и требовал прекратить,  все присутствующие недоумевали, но именно эти вопросы изобличили настоящего убийцу, которым оказалась свидетельница, которая утверждала, что принимала в момент убийства душ, хотя знала, что после парикмахерской для сохранения кудрей, голову мыть нельзя . 

Не случайно, практика  собеседования с кандидатом на должность изобилует «наивными» с виду вопросами или вопросами не в тему или такими, где непонятно, что может быть правильным ответом.  Правда, бывает, что так оно и есть, т.е. под ними нет «подводной части айсберга». Но это уже другая история.

Западня «академизма» в глубинных интервью для прикладных исследований

     Есть академический канон проведения интервью. Ему слепо доверяют, как эталону в исследованиях, которые  к академическим никакого отношения не имеют.  Например,  когда интервью используется для изучения поведение покупателя сантехники,  клиента гостиницы или избирателя перед выборами кандидата во власть,  в головах устроителей интервьюирования прочно сидит схема научного академического исследования. Это   предполагает  подробную  расшифровку записей интервью, «пилоты» вопросников, ведение полевых дневников, специальную подготовку интервьюеров, требования фиксации вербалики и невербалики респондента, обоснование выборки, выдвижение и проверку гипотез и проч.  

    При этом упускается из вида, что в научном исследовании  интервью является лишь одним из инструментов для решения другого класса задач, которые в прикладном никогда не ставятся. Как правило, задача  интервью в  штатном академическом исследовании – собрать первичные данные для того, чтобы пересмотреть существующие теоретические представления в свете новых фактов или описать и понять природу нового явления. Выводы таких исследований нельзя напрямую использовать для увеличения продаж, совершенствования работы с возражениями клиентов, понимания мотивов устройства на работу и т.п.

   Интервью в прикладных исследованиях, которое попало в западню «академизма»  пытается сохранить его видимость, имитируя основные процедуры.  Достаточно посмотреть, что происходит в «поле» на самом деле, чтобы  убедиться, что «прикладники» действуют не  по «уставу».

   Вот, навскидку, некоторые нарушения  «уставных» требований к данному методу сбора данных:

1.      Полевые дневники не ведутся ни до поля, ни в поле, ни после поля, как требует академический канон качественного исследования. Вместо них краткие пометки в бумажных или электронных «блокнотах». Можно условно считать полевым дневником у интервьюера, то, что он записывает основные моменты интервью сразу после его завершения или через полчаса, например, но не более того, как рекомендуют опытные полевики. Есть даже рекомендации, где вместо подробных расшифровок, с которыми непонятно , что потом делать дальше, советуют записать все, что запомнилось и это будет самым важным для написания отчета по результатам.

2.    Работа с полной расшифровкой интервью в прикладных исследованиях тоже  встречается не часто. Как правило, это связано с способами анализа результатов интервью. Вспомнил случай,   когда исследователь для понимание особенностей корпоративной культуры организации внимательно изучал полные транскрипт глубинных интервью с сотрудниками для процедуры, которую он называл «дискурс -анализом», хотя это было больше похоже на контент-анализ, что, мне кажется, более оправдано, т.к. для дискурс-анализа более подходит формат свободного интервью.

Чаще всего можно наблюдать экспресс-метод обработки результатов интервью, когда исследователь обращаясь к своим записям в виде «пометок о важном», находит соответствующие им частив аудио или видео записях, прослушивает их и, при необходимости, транскрибирует или делает «вольный перевод». 

3.     Подготовкой интервьюера в виде «репетиций интервью»,  тем более «шлифовке» формулировок вопросов в пилотных интервью, если кто и занимается, то в не в силу традиции прикладных исследований, а вопреки ей.  Постоянно, сталкиваешься с утверждением, что подобные «пилоты» гайда , кроме напрасной траты времени ничего не дают, все равно после первого интервью вопросы  надо «рихтовать» или менять.

4.    Вопросы к респонденту в интервью, (если не используются готовые методики),  рождаются не как следствие работы с гипотезами, вытекающими из теоретических концептов, а добываются из креативной головы исследователя, который выжимает из себя до полусотни вопросов к «покупателю», действуя по принципу, «что бы еще спросить, чтобы лучше узнать». Из них, выделяются несколько основных, которые разбиваются на тематические блоки и служат ключевыми вопросами темы. В ходе беседы они уточняются подвопросами, развиваются в зависимости от собеседника.

5.     В отличие от академического исследования в прикладном вопрос: «Сколько интервью будет достаточно?», решается ситуативно и интуитивно, все зависит от отпущенного на интервьюирование времени и бюджета исследования. Даже, когда говориться магическая фраза, что «30 интервью будет достаточно», на деле это намерение редко реализуется.

Много раз наблюдал, что для «прикладника» особенно важными являются первые 5-10 интервью, которые позволяют представить, « о чем думают люди» и создать первичную типизацию клиентов или составить представление о разнообразии обыденных практик . Большое количество интервью (есть такое мнение) выводит на сложные модели и слишком схематизированные типологии, которые мало чем полезны для практического использования, т.к. слишком далеко отрываются от реальной жизни.

6.    В академическом исследовании  интервью – это исследовательская процедура с целью получить данные релевантные целям и задачам исследования. Оно только внешне напоминает беседу, но, по сути, имеет с ней общего не более, чем сбор анамнеза при приеме у врача, интервью журналиста, допрос свидетеля следователем, консультацию психолога или исповедь у священника.  Для практических задач понимания мотивировок пользователя товаром или услугой можно видеть, как интервьюеры стремятся перевести такую беседу в формат разговора «за чашкой кофе», т.е. чем меньше это будет напоминать «процедуру», а больше «живое общение», тем лучше («ничего не заменит живое общение, которое позволяет человеку раскрыться»).

       Хотя «академики» тоже стремятся действовать при сборе данных «мягко и неформально», но они в большей степени скованы требованиями к надежности, валидности и достоверности методики исследования, ее научной обоснованности.  

    Вывод сделать не сложно,  надо понимать, что интервью в прикладном и академическом исследовании решает разные задачи, из чего исходят различия в соблюдении процедур интервью. Это одна из причин, почему в прикладных исследованиях не приветствуется самодеятельность в изобретении методик выявления потребностей покупателя, характер отношений к товарам и услугам, потребительской ценности продукта и проч., а предпочтение отдается известным и проверенным  способам сбора и анализа первичных данных.

 

   

  

Социологическая анкета глазами психиатра

Журналист спрашивает у доктора в психиатрической лечебнице:

— Как вы определяете, нужно ли человеку пройти лечение в вашей клинике?

Доктор:

  — Есть у нас один маленький тест. Мы наполняем ванну водой и кладем рядом чайную ложку, стакан и ведро, а затем просим потенциального пациента опустошить ванну.

Журналист:

— Конечно, очевидно, что нормальный человек будет делать это ведром, потому что оно больше.

Доктор:

— Да нет… Нормальный человек вытянет пробку! Возможно, вам следует пройти в палату 39, и мы с вами побеседуем более детально? :)

Когда в анкетном опросе респонденту предлагают выбрать вариант ответа из предложенного нами списка, мы рискуем так и не узнать, что думает или реально делает в своей повседневной практике «нормальный» человек.

Особенно это заметно, когда от ответа на вопросы анкеты зависят какие-либо значимые для респондента вещи. Например, при приеме на работу или в процессе оценки «лояльности и вовлеченности персонала в деятельность организации», при  участии в конкурсных отборах и любых других мероприятиях, где альтернативный вопрос воспринимается респондентом, как «проверка на вшивость». Даже просьба анонимно высказать свое мнение по поводу политики правительства  или оценки актуальности социальных проблем в городе для «учета мнений  и дальнейшего совершенствования….» может превратить нормального человека в «тревожного дебила», старающегося угадать правильный ответ из предложенных вариантов.

Эта потеря «нормальности» практически полностью зависит от  субъективного восприятия респондента того, кто спрашивает, зачем спрашивают и, что потом будут делать с его ответом и им самим. Опыт опросов и интервью показывает, что это слабо зависит от уверений устроителей опросов в безопасности участия и т.п., а в ряде случаев, это только усиливает тревожность.  

В анкетном опросе с его высокой степенью формализации нет возможности избежать альтернативных вопросов. Здесь  ценой ошибки за неточность в формулировках вопросов и предлагаемых альтернатив ответов является получение недостоверной информации или сложности с  проверкой   гипотез, если это, конечно, входило в задачи исследования.

Но и при использовании качественного подхода мы можем наблюдать, как интервью начинает приобретать формы анкетного опроса. Иногда, не дожидаясь ответа на свой вопрос или видя, что респондент «затрудняется с ответом»,  интервьюер предлагает свои варианты ответа и радуется, когда собеседник выбрал один из них. Даже, зачастую, не уточняя, что тот имел в виду.

 За этим стоят, как правило, не отрефлексированные исследователем гипотезы, выраженные в исследовательских вопросах. (В качественных подходах бытует «шизофреническая» иллюзия, что можно задать вопрос, за которым нет никаких гипотез или собственных представлений о предмете исследования).   Это может быть следствие сильного желания подтвердить свои объяснения данного феномена или отсутствие осознанной «заточки» внимания на поиск неожиданных ответов.

Из вышесказанного логично вытекает принцип полевой работы, который поначалу вызывет недоумение у участников нашей Школы-студии полевого исследователя-качественника»: «В интервью часто труднее что-то не делать, чем что-то делать».

Одна из особенностей качественного подхода состоит в том, что не надо «помогать» собеседнику отвечать на вопросы, если стоит задача понять его «норму». Другое дело пытаться прояснить смысл ответа через примеры, дополнительные вопросы, просьбы найти сравнения.

Когда же предлагаются собственные варианты ответа, то это решение других задач. Например, прямая проверка собственной объясняющей гипотезы или степени распространенности  мнения по данному вопросу, изучение особенностей механики его формирования, изучение драйверов и барьеров сознания для внедрения какой-то конкретной идеи и т.д.  

«Ничего не делать» в интервью – это значит терпеливо ждать, когда собеседник сам выдаст свою «нормальную» реакцию на ваш вопрос, не подсказывая, не намекая, не давая понять, что вы хотите услышать. «Ничего не делать» - это внимательно наблюдать за невербаликой собеседника и тихо радоваться, когда его «норма» отсутствует в ваших представлениях о «нормальных» ответах, которые надо забыть на время интервью, стараясь понять, в чем смысл собственного ответа этого респондента и, почему в таком смысле отвечают такие как он.   

  

.

Естественные, неестественные и противоестественные коды в анализе глубинных интервью.

     На завершении июльской "школы -студии" этого года мы задавали  традиционный вопрос о том, что участники увозят с собой в  в "методическом чемоданчике", который, как известно, бывает "без ручки" или "ключа", а также имеет внутри вид "дамской сумочки", где "все свалено в кучу и надо постоянно рыться, чтобы найти нужную вещь" (цитата участницы школы прошлого года).

     У нас этот "чемоданчик" имеет три отделения: "для сувениров" - теоретические концепты и парадигмы качественного подхода (феноменология, понимающая социология, "двойная рефлексивность и проч.; "для игрушек" - упражнения и тренажеры для перевода знаний в практические навыки ("молчащий клиент", "ежиный тест", "группоовй полевой дневник") и отделение "для рабочих инструментов" ("внутренняя структура глубинного интервью", 8-кокнная модель выборки" , полевой дневник и проч.)

    На этот раз в отделение "для рабочих инструментов"  среди прочих попали инструменты открытого и осевого кодирования полевых записей интервью с экспертами ( тема интервью: " Внешние  мотивы  вовлечения   волонтеров в деятельность  политических движений").

Ранее они попадали в отделение "для игрушек" или вообще не упоминались.

   Известно, что процесс обработки и анализа первичных данных, полученных в ходе глубинных интервью, представляет собой трудоемкую и ответственную для конечного результата исследования процедуру. Наиболее распространенным методом анализа транскриптов  интервью был до  90-х метод "рекле" (режем-клеем). В докомпьютерную эпоху мы печатали на пишущих машинках тексты расшифровок интервью под копирку, вырезали те части текста, которые считали важными для ответов на ключевые вопросы темы исследования, придавали им названия и наклеивали их на отдельные листы, озаглавленными отдельными словами или фразами, передающими сходный смысл всех ответов респондентов на данный ключевой  вопрос темы. 

     В 90-е, после знакомства с именами  Страусс, Корбин , Глезер, Чармез и др., эту процедуру "нарезки и поименования" частей текста интервью , выполненную с помощью редакторов текстов, стали называть открытым или исходным кодированием. А "наклейку" на отдельные листы бумаги, вероятно, можем сравнить с осевым кодированием, поскольку, мы были также озабочены поиском ключевой "ядерной" категории, вокруг которой можно собрать "нарезку " из цитат респондентов. 

     В этих сравнениях можно пойти дальше и набравшись "окаянства" утверждать, что в случаях, когда в заголовки этих наклеек с "нарезками цитат" выдвигалась метафора или фигура речи, то это было похоже на "интепретативные репертуары" Дж.Поттера и др., которые используются в дискурс-анализе, когда хотят показать, что   для описания феномена или действия используется ограниченный спектр терминов. 

    Однако это не означает призыв к "импортозамещению" процедуры кодирования на  "рекле", а на необходимость обращения внимания на базовую процедуру анализа транскрипта интервью или записи в полевом дневнике - кодирование или "нарезку цитата" в прежней редакции. 

   Обычно под "кодом" , понимают слово или фразу, отражающие основной смысл того, что хотел сказать респондент реагируя на вопрос исследователя, приводя пример, сравнение или рассуждая на предложенную тему. 

     В  практике нашей школы мы используем при анализе три вида кодов:

1) "естественные" - дословные слова респондента. Например, одним из признаков "политического волонтерства" на этапе "до поля" мы считали "добровольность и безвозмездность". Однако, эксперты решительно отвергли категорию безвозмездности для волонтера в политическом движении,  указывая на то, что активность таких волонтеров может преследовать выгоду, но определенного свойства, которую обозначили, как "отстроченная выгода". так появился "естественный код" - "отсроченная выгода", куда начали попадать цитаты, где эксперты отмечали мотивировки, связанные с карьерой, получением рекомендации, возможность поездки на другие "тусовки в красивом месте с бесплатным проездом, проживанием и питанием" и проч.  

2) "неестественные коды" - это то, что придумали сами исследователи в попытке интерпретировать смысл ответов экспертов.  Это может быть как научные термины, так и 

метафоры, не имеющие отношения к науке, но точно передающие смысл сказанного. Например, один из экспертов привел классификацию волонтеров, где критерием волонтерства является "регулярность участия в активностях движения , хотя бы не менее, чем раз в год", принадлежность к среднему и выше слою населения по доходам и добровольное желание участия в движении. Само собой напрашивались коды к доминирующим качествам "полит.волонтера" -  "ежегодный, не бедный и добровольный". И вот тут, у одного из участников "длинного стола" вырвалась ассоциация: "Дед Мороз, что ли?"   Он ежегодный, не бедный, раз с мешком подарков и сам приходит.  Вот так появился "неестественный "  для полит.волонтера код - "Дед Мороз".

3) "противоестественные коды" - это те же "неестественные коды", которые предназначены не для понимания и объяснения изучаемого исследователем социального феномена, а для достижения иных важных задач. Например, для придания видимости "научности" тексту презентации или для привлечения  внимания к оригинальности и самобытности самого автора исследования, чтобы его запомнили.  Такие коды иногда отражают поиски нового понятия , адекватного для описания результатов исследования или претензии на "новое слово" через введение малопонятного или неожиданного словосочетания, создающее иллюзию приобщения к высокой науке как искусству выражаться красиво, туманно и крайне многозначительно.   Например, эксперты указывали, что политические волонтеры в отличии от "социальных", как правило,  интегрированы в формальные или системные отношения с партиями или движениями, тогда как социальные волонтеры часто стихийны и вне систем. 

Понятие "квазиинституциональная дистантность акторов волотерского активизма в политических движениях" могла бы сойти за пример "противоестественного кода".  Однако лучшим примером для этого в нашей школе явяляется термин "анропофоморный дендромунант", под которым скрывается всем известный герой детских сказок - Буратино. 

    Это же радикально меняет восприятие. Можете провести эксперимент. Перепостите эту статью своим коллегам, но с названием:  "Феномен "атропоморфного дендромутанта" в качественном анализе результатов  глубинных интервью"   

Что такое качественное интервью в социологии?

      Фокус вопроса о главных отличиях качественного интервью по сравнению со стандартизированными процедурами в социологии ,  обычно крутиться вокруг темы необыкновенной эмпатии, которой должен обладать интервьюер во время разговора с респондентом, с целью создания благоприятного эмоционального фона доверия к собеседнику и его заинтересованности содержанием  беседы. Это в идеале должно порождать  желание свободно выражать свои мысли, чувства, приводить примеры и дарить исследователю проч. «нарративные» штуки.

      Непременным атрибутом качественного интервью эксперты назовут   явное преимущество  открытых вопросов, которые порождают не менее «открытые» ответы, смысл которых должен раскрыть исследователю «жизненный мир респондента», его «оптику» через которую он видит проблему, т.е. понять его «конструктор реальности». Даже, если он уклоняется от темы вопроса, это не повод вернуть его в поле исследовательского интереса интервьюера, а импульс к размышлению о том, с чем связано эта девиация.  То ли с банальным нежеланием отвечать из-за соображений безопасности или с  «идиотизмом» формулировки самого вопроса, сложной и непонятной  темой разговора, а  может быть это и есть  «такой вот ответ». Поэтому надо дослушать до того момента, когда это станет более или менее очевидно. Т.е. на первый план выступает искусство гибкой и моментальной  интерпретации смысла вербальной и невербальной реакции респондента на «раздражитель»  - исследовательский вопрос. Причем, это надо делать как в процессе интервью, так и на фазе его анализа.

     Реже,  упоминают такое отличие качественного интервью, когда к в случае необходимости, интервьюер может  высказывать свою точку зрения на данный вопрос, делиться своим опытом, давать советы, рассказывать байки. Т.е. качественное интервью допускает возможность  включения «запрещенных опций» -  элементов  коучинга и консалтинга по ходу беседы, что совершенно недопустимо в стандартизированных процедурах и навеки заклеймено  как проклятый «эффект интервьюера».  Хотя при этом считается, что высшим пилотажем в этом деле является момент, когда респондент забывает о присутствии интервьюера, как будто беседует с самим собой, а интервьюер только понимающе кивает или выражает свое неотрывное внимание невнятными звуками, жестами и мимикой.

   Эта ересь обусловлена пониманием качественного интервью как неэквивалентного обмена эмоциями, чувствами, мыслями и действиями. Это понимание, что другого пути к «благоприятной эмоциональной атмосфере» попросту нет, даже если вы заплатили деньги за достоверность информации информанта.  Чем же меняются интервьюер и информант? Зависит от ситуации и ценностной ориентации информанта, его актуальной «потребности» на момент интервью. В основном, по опыту, их 4. Это потребность в новой информации, в практическом решении своей задачи, поддержке своего статуса (соц. капитала, репутации, тщеславия, самоуважения и самоутверждения), в психотерапии эмоционального состояния («вентиляции  эмоций», психологической поддержки, проработки посттравмы и проч»).

  И, наконец, к основным признакам качественного интервью будет относиться специфический взгляд на результаты интервью, суть которого в том, что «ответ» респондента является продуктом «двойной рефлексивности» (автор термина -Теодор Шанин) , т.е. причудливой комбинацией рефлексии исследователя с рефлексией информанта по поводу предмета беседы  , можно сказать «коллаборативной рефлексии», где понимание, что считать ответом и в чем его смысл – продукт взаимодействия собеседников в интервью.

И это надо уметь учитывать при интерпретации первичных данных.

    Рассматривая понятие «качественное интервью» из этой перспективы, мы не можем не заметить торчащие от всюду «уши» психотерапевтического интервью Карла Роджерса, приспособленного для решения  социологических или маркетинговых задач. В этом нет ничего странного или негативного, если интервьюер понимает различие применения этого метода в психологии и социологии. Например, посмотрим на «эмпатию»  как главный инструмент интервьюера, по мнению экспертов. Сам Роджерс предостерегал от туповатого представления об эмпатии как способности «влезть в шкуру другого», понять его эмоции, чувства, мысли, желания и проч.. Он постоянно указывал, что это опасная иллюзия. Психолог должен помнить, что никогда у него не выйдет полностью поставить себя на место другого, что это делается «как бы». Т.е. речь идет скорее о внутреннем постоянном стремлении, которое важно в клиническом интервью для понимания собеседника и демонстрации ему готовности психолога к активному слушанию. Делать интерпретации поведения и хода мыслей клиента на основе уверенности, что  удалось встать на его место и развивать интервью в соответствии с этой идеей – большой риск ошибки.  

    Второй момент, который, мне кажется, важно не забыть, кто качественное интервью в социологии – это исследовательская процедура, построенная по определенной внутренней структуре, следовать которой респондент согласился, даже, если только примерно представляет свою роль.  Компетенция психолога заключается в  умении «полечить душу» - решить психологические проблемы клиента, который сам обратился за помощью или его убедили это сделать.

Компетенция социолога – в умении получить информацию релевантную целям и задачам исследования у человека, который согласился ей поделиться из разных соображений, но сам не испытывает потребности, сходной с потребностью клиента психолога. Понятно, что превращение качественного интервью в сеанс психотерапии или психологическую консультации – свидетельство некомпетенции интервьюера.

   В качественном интервью исследователь, если можно сказать, работает своей субъективностью, которую он должен постараться осознать и использовать как инструмент исследования. Это связано с неспецифическими навыками наблюдательности, любознательности, критико-аналитического мышления  и рефлексии своего личного исследовательского опыта и стиля полевого поведения, которые нуждаются в специальных тренировках. В ситуации «интервью как обмен» в разы вырастает требование в интериоризации  интервьюером  ключевых  исследовательских вопросов, которые должны цеплять интервьюера эмоционально и интеллектуально для заражения собеседника искренним исследовательским интересом исследователя.

    Быть внимательным к контексту беседы и ее эмоциональному фону – важно, но парадокс заключается в том, что мы видим содержательные информативные интервью у исследователей совершенно, казалось бы, не озабоченных  «влезанием в шкуры». Это его собеседник примеряет на себя «шкуру» исследователя и становиться соучастником проекта. И, наоборот, харизматичный «эмпат» ,  в поле становится производителем «пустых интервью».  Сдается, что исследовательская компетентность,  знание сути проблемы, умение создать «исследовательское пространство» своими вопросами по существу дела и искренней, заинтересованной  реакцией на рефлексию собеседника, является приматом над эмоциональной нагруженностью качественного интервью в социологической практике. 

Это не умаляет значение наличия эмпатии у интервьюера, но для качественного интервью для решения социологических задач, она, мне кажется, не стоит в рейтинге эффективности интервьюера под №1. 

Об инструкции по использованию своих мозгов

Понятийное и критико-аналитическое мышление, любознательность и последовательность в логике решения задач, упрямое требование фактов и их беспристрастное взвешивание. Эти и другие подобные важные общие  навыки - вот тот фундамент, который даёт их обладателю фору в освоении любого вида интеллектуальной деятельности. 

Считается, что в их формировании и развитии два института имеют решающее значение - это семья и школа. В начале мая, на празднование 85- летия физико-математической школы 13 (сейчас ФТЛ-1), мне довелось убедиться в справедливости этого утверждения, как одному из её выпускников образца 1973г. 

Что отмечали все её ученики, причём, как те, которые закончили её полвека назад, так и те, которые получили аттестат недавно? Они говорили о том, что если при встрече с незнакомым человеком необъяснимо быстро возникает взаимопонимание, то часто этот незнакомец оказывается выпускником “тринашки”. Может быть здесь проявляется то, что делает школу настоящей Школой. Это сходство неспецифических навыков мышления и ценностей в широком смысле.

Особенно интересно, что, если понятийное и логическое мышление наши учителя целенаправленно развивали в рамках своих предметов, то никто из нас не смог припомнить, чтобы они, когда - либо прямо говорили на какие то морально-этические темы или проводили специальные уроки, где объяснили бы нам,  “ что такое хорошо и что такое плохо”. Просто много времени проводили с нами не только на уроках, как говорится, "постоянно   были на наших глазах".

И вот же, как- то им удалось привить нам всем дисциплину мысли, наивную, но неубиваемую веру в то, что все проблемы можно пробить мощью интеллекта, склонность к самостоятельному анализу фактов, ценность знаний и профессионального отношения к делу. И ещё, это непросто выразить словами, я бы это назвал внутренней порядочностью. Большинство тех, кто окончил нашу школу, кого я знаю, в сложных жизненных ситуациях делали сходный моральный выбор. 

Вообще, у меня есть стойкое ощущение, что именно в этой школе нам дали инструкцию по продуктивному использованию своих мозгов для решения всех, а не только математических или физических задач. Особенно, я утвердился в этом, когда прочёл у И. Канта, что суть и ценность  университетского  образования - это воспитание автономности мышления, как мужество пользоваться собственными мозгами. 

Современные информационные технологии с их агрессивной сетевой " культурой контента", вместе с традиционными инструментами пропаганды и агитации, которые через "зомбоящики" ведут беспрерывные информационные войны, способны, кажется, сделать так, чтобы ты забыл об этой инструкции, словно ты её давно потерял или тебе ее забыли дать.  Но, видно, наши учителя знали, как надо прочно  закрепить её в наших головах.

Спасибо Школе за это.