Зачем практическому социологу знать истоки теории?

Кем и когда  чаще всего задается этот вопрос на наших курсах «школы-студии»?

Теми, кто называет себя «практиками» и просят  не отвлекаться на «теории, которые кроме пустого философствования, ничего не дают», а сразу переходить к техникам задавания вопросов для выявления мотивов и потребностей, способам анализа, видам выборки и прочим механикам. 

Когда нужно  объяснить этим «практикам» , почему у них не сработал «снежный ком» при отборе экспертов для глубинных интервью  или не получилось выявить потребности клиентов «чего-то там»и т.д.

Как ни странно, те специалисты, которые пришли из других дисциплин, особенно, естественных, проявляют больше интереса к истории создания метода и теоретическим концептам, на которых он опирается, чем социологи, которые получили профильное образование и прослушали курс истории социологии.

Хочу уклониться от дискуссии на тему причин «усталости от теории» у «социологов-практиков» и тяги к пониманию того, «откуда ноги растут» у «технарей», а поговорить о том, как этот интерес  к теоретическим истокам метода можно разбудить.

Метод прост – надо пробудить у таких «практиков» любопытство тенями сомнения в адекватности метода и напугать призраками их методической несостоятельности перед вызовами со стороны предмета исследования.

Например, для многих, как оказалось, явилось откровением, что метод «снежного кома» был придуман Коулманом, не для поиска респондентов для глубинных интервью и фокус-групп в опросах общественного мнения или мотивов покупок, а для исследования социального капитала и социальных сетей, где задачей  был поиск респондентов со сходными признаками .  

Если поинтересоваться его исследованиями, то проблема «ложного снежного кома», когда выборка респондентов приводят к искажениям данных из-за их избыточного сходства по ключевым признакам, становится очевидной, если метод использовать для иных целей.

Поэтому для получения достоверных данных «снежный ком»  пытаются разбавить квотной, целенаправленной выборкой или указывают, что речь идет о «критической выборке» или выборке «крайних случаев».

Другим примером можно назвать методики изучения потребностей субъекта или его мотивов  поведения. При вопросе о том, что лежит в основе этих вопросов и их интерпретаций, можно услышать, ставший в маркетинге ритуальным,  ответ: «Пирамида Маслоу» и критикой несостоятельности концепта в случае неудачного прогноза поведения объекта исследования.

Идея иерархии потребностей была первоначально предназначена для объяснений психопатологий. Например, неспособность любить во взрослом возрасте, связывалась с недополучением материнской любви в детстве. Невроз Маслоу  объяснял «реверсом» от удовлетворения высших потребностей к низшим и обратно, причем, он не исключал объяснение возможности такого перехода  влиянием внешних факторов. 

Для социолога «пирамида Маслоу» интересна, прежде всего, этими исключениями, т.е. как под воздействием социума происходит «перемешивание» ступеней этой «пирамиды потребностей».  Т.е. трактовка поведения человека, который ограничивает свои материальные потребности в еде, одежде, безопасности и любви, ради получения высшего образования для «масловца» - поведение невротика, а для социолога – влияние моды, давление родителей и проч. 

Вывод

Когда чего-то не работает, не лишне обратиться к истокам метода и узнав, «откуда растут ноги», приниматься за ремонт своего методического инструмента.

Глубинное интервью в междисциплинарном исследовании

      В социологию глубинное интервью как метод сбора первичных данных пришло из разных дисциплин. Наблюдая за коллегами, которые проводят исследовательскую процедуру, которую они сами называют глубинным интервью, можно увидеть  различные способы проведения беседы, которые характерны для клинического интервью психолога или  для  допроса свидетеля следователем, и даже,  для исповеди прихожанина священником. 

   Нередко сами респонденты указывают социологу на присвоение им чужих ролей и компетенций.  В моем архиве транскриптов интервью можно найти множество таких примеров, когда интервьюеру говорят:  «Вы не врач, чтобы такие вопросы задавать ….» ;  «Я что, на допросе у следователя или это интервью?»; «Ну, знаете, желания исповедоваться у меня нет …..».

   Эта методическая междисциплинарность в техниках социологического глубинного  интервью сама по себе не только допустима, но и необходима.  Социология – дисциплина относительно молодая, поэтому поучиться тому, как готовятся к интервью и его проводят, к примеру, журналисты, этнографы, психологи, служители культа, на мой взгляд, правильная идея.

     Продемонстрирую  продуктивность использования этнографического подхода в разработке гайда глубинного интервью и его проведения по сравнению с обычной практикой создания вопросника в качественном исследовании.  Этот пример я взял нашей давней монографии «Качественные методы в полевых социологических исследованиях» по той причине, что недавно получил вопрос от слушателя нашей  «школы-студии» о том, как было достигнуто такое понимание механизма  неэквивалентного  обмена в сетях поддержки сельских семей, которые я описал в этой книге.    

   Целью исследования было получение достоверной и надежной информации о сетях социальной поддержки домохозяйства. «Обычная» практика дизайна такого исследования исходит из некой теоретической модели функционирования социальных сетей поддержки, которой придерживается исследователь. Она возникает на базе изучения соответствующей научной литературы и своего исследовательского опыта, если таковой имеется.  На ее основе создается вопросник, которой  замеряет параметры сети – плотность и частоту межсемейных связей по факту  материальной или моральной поддержки друг друга и выявление  субъективного  смысла, которым респонденты наделяют эти взаимосвязи и отношения.  

    Вопросы выглядят, примерно, так: «Как часто Вы получаете помощь от родственников и друзей в течении месяца? Перечислите, какую помощь вам оказали на прошлой неделе? А кому вы сами помогли? Когда, чем? Назовите три главные причины, почему вы это сделали?  Могли бы вы обойтись без этой поддержки родственников?»

     Вопросник на основе этнографического подхода выглядит иначе, потому что, прежде чем задать вопрос, исследователь наблюдает за поведением респондента, вписанном в конкретный социальный контекст.  Ключевые вопросы, которые он задаст, будут отражать замеченные им противоречия между тем, что делает респондент, что он говорит и, что он чувствует:

« Вам брат в эти выходные из города привез два кило свежих огурцов, полкило конфет, а увез мешок картошки, три литра сметаны, пять литров молока, 2 кг. масла  и других овощей. Получается, привез на 300 руб., а увез на 2000 тыс. Вы считаете, что это правильно, так должно быть или это несправедливо?  Может он вам еще, чем помог?    О чем вы думаете, что чувствуете, когда он уезжает с этими припасами?»

   Такой вопросник можно создать, только применяя основные методы этнографии – «вживанием» в жизненный мир респондента, наблюдением за повседневными практиками, ведением полевых дневников или использованием иных инструментов сбора данных о различных сторонах его жизни. Например, методы изучения семейного бюджета или бюджета времени.

Приведенный вопросник для глубинного интервью был разработан на основе семейного бюджета, который исследователь еженедельно собирал в нескольких домохозяйствах этого села.   

     Сравнивая эти два подхода, очевидно, что этнографический метод позволил получить более достоверную информацию о практиках межсемейных обменов и скрытых значениях, которыми наделяют респонденты эти практики.

Методика краткосрочных прогнозов на основе экспертных интервью: «Трехфазный движок»

      На прошедшей VII Грушинской конференции, посвященной теме прогнозов на базе соц. исследований, была секция по качественным методам, где в центре дискуссии стоял вопрос о возможностях качественного подхода для задач, где необходимо дать прогноз состояния объекта исследования в ближайшей или дальней перспективе.

    Суть большинства выступлений можно свести к парадоксальному , на мой взгляд, выводу. Несмотря на убежденность большинства спикеров  в безнадежности делать  прогнозы на основе качественного подхода, все-таки надо заниматься этим «безнадежным делом», т.к. «заказчику» в первую очередь интересно, «что будет дальше».  Да и классики социологии,  определяя то, что мы считаем «пониманием», указывали, что это, как раз, и  означает знание того, «что будет дальше» (З. Бауман).

    В итоге, в очередной раз, был достигнут консенсус, что качественные методы могут быть использованы для производства прогнозов, но только в сочетании с количественными методами и другими источниками информации. Опять с триумфом победил междисциплинарный подход. Дело осталось за малым, а именно, за наивным вопросом: «А как именно, нужно  «миксовать»  результаты наблюдений, интервью, опросов, статистики и других данных , чтобы получить более или менее надежный прогноз?» 

    На этой секции мною был предложен подход, который показывает один из вариантов качественного исследования, заточенного под краткосрочные прогнозы – «Методика краткосрочных прогнозов на основе экспертных интервью: «Трехфазный движок».

Как мне показалось, он был принят присутствующими, как возможный. По крайней мере, сразу два уважаемых у нас журнала предложили сделать для них статью.

    Три обстоятельства, которые надо учитывать при использовании экспертных интервью для прогноза:

Во – первых, надо понимать, что сегодня все больше и больше ситуаций, где собрать необходимую статистику нет возможности из-за отсутствия надежных данных, либо от переизбытка разнообразной информации, как в big  data.  В этих условиях роль интуитивной экспертизы возрастает, т.к. многие социальные процессы невозможно предугадать на основе экстраполяции имеющихся трендов и теории рационального выбора.  Значит, обойтись без метода экспертных групповых или индивидуальных интервью, где есть место для иррационального предвидения на основе интуиции, опирающейся на не масштабированную и не отрефлексированную «базу данных» эксперта,  не получится.

Во-вторых, надо иметь методику выборки «правильных экспертов» по теме. Причем, часть их не обладает экспертными знаниями непосредственно по предмету исследования, но владеет знанием по факторам, влияющих на этот предмет. Это значит, что нужна  программа исследования,  заточенная изначально на прогноз развития ситуации, хотя бы в ближней перспективе, что в «качественном поле» - особый случай.

В-третьих, нужны специально подготовленные исследователи, способные находить нужных экспертов и брать у них интервью «на тонких срезах» (Gladwell Malcolm. Blink: The Power of Thinking Without Thinking. NY. Back Bay Books, 2007). Это предполагает  умение создавать и   работать с инструментами для интуитивной экспертизы.

Эти  задачи посильно решает наша « Методика краткосрочных прогнозов на основе экспертных интервью: «Трехфазный движок», которую мы уже пятый год используем в  «Школе-студии исследователя -качественника» при НОЦ ИС РАН .

Для того, чтобы настроить качественное исследование на прогноз нужны специфические методические навыки полевой работы у исследователя. Для их формирования мы используем метод «длинного стола», который представляет групповой метод "производства полевого исследователя в процессе самого исследования». Т.е. необходимый уровень развития специфических навыков достигается в процессе разработки программы исследования, нацеленной на прогноз.

      В центре этого подхода, если его описать кратко,   находиться предварительная разработка и проверка прогнозной модели феномена. Эта модель строиться на основе логической схемы, получившей название «Трехфазный движок», т.к. состоит из трех фаз исследовательской процедуры:

I фаза -  построение рабочей модели феномена по результатам экспертных интервью с респондентами, согласно созданной до поля выборке. Процедура создания этой выборки предполагает построение «дополевой» и "до экспертной" объяснительной модели изучаемого явления («теории среднего уровня») по ходу выявления ключевых исследовательских вопросов, рабочих гипотез и построение модели выборки "экспертов по теме". Это важно для ослабления «эффекта поляризации мнений» и «эффекта общего знания». Как правило, они  появляются    под влиянием авторитетной экспертизы или незнания отобранными для интервью «экспертами по теме»  о малоизвестных, но важных фактов о феномене.

Описание процедуры создание "экспертной выборки" можно посмотреть в моей статье « Логические схемы обоснования выборки для качественных интервью: «восьмиоконная» модель С. 38–71  Социология: 4М. № 38 .

II фаза - сбор и анализ первичных данных экспертных интервью с целью уточнения объяснительной модели, с выделением факторов, определяющих состояние объекта в будущем. В построении прогнозной модели особое внимание уделяется выявлению драйверов и барьеров для объяснения/понимания текущего состояния предмета исследования. Здесь, кстати, можно увидеть, как «объясняющая социология» Э. Дюркгейма   на практике      сходится   с «понимающей социологией» М. Вебера.   Модель подлежит обязательной фальсификации на объектах, где априори отсутствуют или незначительно представлены  факторы, определяющие текущее состояние предмета исследования.

III фаза -   построение инструментария для экспертных интервью «на тонких срезах» для «экспертов по факторам», которые имеют представления о трендах по каждому из перечисленных факторах в формате статистики. Как правило, эксперт, в своей узкой  отрасли редко ошибается в порядках цифр и их тренде на ближайшую перспективу. Особенно, те из них, которые участвуют в «производстве» этого фактора. Это хорошо видно, когда вероятность события оценивается ими  выше, чем у тех экспертов, которые не присутствуют «на кухне» этого события, а имеют общее представление.  

       Например, если речь идет о примерном размере бюджета, выделенным на будущий год по сравнению с текущим, о порядке сокращения или увеличения рабочих мест, закупке  лекарственных препаратов, размерах и порядку пенсионных выплат и проч.

    Эти экспертные интервью имеют целью наполнить модель количественным выражением значения факторов и другой важной вторичной информацией, которые признаются исследователями, как определяющие для объяснения/понимания феномена и для прогноза его изменения в будущем.

   Использование этой методики, дает сравнительно более точные  краткосрочные прогнозы, в ситуации, когда велики риски ошибки на основе экстраполяции существующих трендов и других традиционных методов прогноза, а так же в условиях, где собрать достоверную статистику не представляется возможным (молоизученное явление, латентные социальные группы или  скрытые неформальные  практики). 

"Объективная реальность" в качественных исследованиях и теорема Геделя

       Постоянно приходиться общаться с коллегами, которые считают, что поскольку они погружены в «жизненный мир» респондента, то они с помощью глубинных интервью и наблюдения видят «факты, как они есть».  Мне становиться грустно, когда на вопрос о том, почему ты выбираешь качественный подход  для своего исследования, слышу, что «это же не анкетки раздавать, а общаться с людьми вживую».

     Увы, то, что мы «вживую» беседуем с людьми или наблюдаем за их поведением, никак не означает, что мы «вживую» видим реальность. Даже когда у респондента нет никаких причин быть в интервью неискренним и он максимально заинтересован говорить то, что он на самом деле думает, чувствует, делает, то, что он видел  и слышал – эти «факты» могут не подтверждаться в интервью с другим «честным очевидцем» этих событий.  

     В отличии от многих моих коллег по «качественному полю», которые слышат в интервью истории «для чужих» и иногда «для своих», мне доводиться слышать истории «для себя».

Истории «для себя» мне рассказывают мои клиенты, страдающие химической, игровой или компьютерной зависимостью в клиническом интервью (мое первое образование -клиническая психология и я стараюсь сохранить практические навыки, проводя, по мере возможности, консультации в ЛПУ).

    Вот, казалось бы, эти «респонденты» пришли ко мне сами, они понимают, что чем они будут более точны и подробны в описании своей «реальности», тем я лучше смогу им помочь. Анонимность здесь гарантирована не мифическими обещаниями, что «это только « научных целях», ваш ответ будет представлен в «обобщенном виде», а конкретно законом о «врачебной тайне».

    В большинстве случаев, сравнивая результаты интервью с клиентом и беседу с его родственниками, мы видим, что имеем дело с разными «реальностями» даже в изложении фактов.  Например, клиент может что-то забыть, может для сохранения самооценки исказить факты, просто иначе их воспринимать и т.д.

    В социологическом исследовании  мы изучаем «реальность» моделями восприятия , которые разрушаются под напором новых моделей, которые построены на фактах, которые не объясняют старые. «Реальность фактов» - это тоже миф, иначе теорема Гёделя была бы давно опровергнута. Теорема математика Гёделя гласит, что любая система аксиом не полна. Суть в том, что, как бы мы не старались создать совершенную модель (в нашем случае модель социального феномена, поведения субъекта в группе и т.д.)  всегда найдется факт, который не удастся ни доказать, ни опровергнуть, находясь в рамках все той же модели.

    Мне кажется, что это важно учитывать в интерпретации «социальных фактов» собранных качественными методами. Ведь тут речь идет не только об ошибках восприятия, как в концепте когнитивного диссонанса или тотальной ошибкой восприятия, когда свое поведение трактуется из перспективы объективных причин, а чужое из свойств личности субъекта. 

Исследователь в поле находиться в рамках своей модели, респондент – своей.  Обычно, инструкция гласит, что интервьюер должен отрешиться от своей модели восприятия и попытаться понять модель "картины мира" респондента, развивая свою эмпатию и прочею проницательность. А что, если их интерпретация фактов совпадает, то значит должны совпадать модели. Эти общие модели, возможно, более интересный феномен с т.з. того, как возможно общество, чем причины, почему не совпадают. Впрочем, это зависит от целей и задач исследования.  

Барьеры для виртуальной фасилитации процессов групповой динамики на онлайн-платформе.

            Проблемы переноса методов фасилитации групповой работы на онлайн-платформах из практики ведения психотерапевтических групп, которые опираются на теоретические концепты Биона (тевистокские группы), Pichon-Riviere (оперативная группа, Ялома  (группа интерличностной терапии), В. Шютц (группы встреч), учебные группы Бенниса и Шепарда, С. Фолкес (групповой анализ), методики психодрамы Морено, системная группа Агазарян и т.д., напоминает попытки растопить печь одними спичками.

Спички быстро сгорают, а тепла  (читай, групповой динамики), как-то маловато.  Участники групповой онлайн-коммуникации теряют интерес, скучают и уходят. Эмоциональная и интеллектуальной вовлеченность участников онлайн-группы , скорее неожиданная и необъяснимая удача,  результат интуитивного прототипирования сценария ведения онлайн сессии.

Наши исследования в области методов виртуальной фасилитации для  создания геймифицированной онлайн-платформы, предназначенной для группового решения различных задач в сферах образования, бизнеса и общественных инициатив, выявило ряд барьеров для использования методов управления групповой динамикой в онлайне.

Одна часть барьеров относиться к  вопросам попыток переноса психотерапевтических методов фасилитации в социологию, маркетинг, консалтинг и проч.  Другая, к особенностям онлайн-среды для фасилитации.    

Психотерапевтическая группа опрокинутая не в «клинику» помощи при психических расстройствах  личности, а в решение «нормальных» учебных, производственных, маркетинговых или социально значимых задач нуждается в механиках переноса, транспонирования и глубокой адаптации или, как сейчас принято говорить, « в умении заточить под задачу» .

Пример, это перенос метода клинического интервью К. Роджерса на метод глубинного интервью в социологии.  Частота случаев, когда интервьюер в глубинном интервью сбивается на «лечение» респондента от психотравм и прочих «ударов судьбы»,  пытается выступить в роли психотерапевта, показывает, что эта методическая задача все еще актуальна. А ритуальное нытье по поводу «профессионального выгорания» интервьюеров, говорит о несовершенстве их подготовки по части удержания себя в рамках своей компетенции.

Потому что отклик на психотерапевтический запрос респондента в социологическом исследовании   требует профессиональных навыков проведения клинического интервью в формате психотерапевтической сессии.  Это не опция в смартфоне, которую можно произвольно включить или отключить, нужны специальные навыки, чтобы ненароком не «включить» доморощенного психоаналитика, а если уж он «включился», то знать, как правильно и вовремя его  «выключить».  

Что-то похожее происходит и в виртуальной фасилитации, когда попытка использовать проверенные практикой «ледокольные упражнения», дестериотипизацию,  и различные психологические игротехники и задания, направленные на мобилизацию, рефлексию опыта, погружение и переживания, не встречает ожидаемого отклика группы и не достигают поставленной цели.

Попытка переноса механик управления групповой динамики в дижитал-фасилитацию, по крайней мере, удваивает сложность решения этой задачи. Например, техника работы фасилитатора, направленная на решение задач участниками группы  «здесь и теперь»,  в виртуальной группе при удаленном и асинхронном режиме работы превращается  в « где-то там» и «когда будет время», а соотношение пространства «публичности  и приватности» в группе по сравнению с «реалом» весомо перемещается в сторону неконтролируемого масштабирования приватности.  

Деролинг сталкивается с проблемой «усталости от аватарок», когда смена ролей и игры в новые сущности вызывают раздражения от переедания анонимностью в сетях с ее калейдоскопом масок и выдуманных для себя  «имэджей».  

Добавьте сюда технические проблемы отслеживания и своевременной реакции фасилитатора на невербалику участников групповой коммуникации, которые к тому же  «вживую» не видят и не чувствуют друг друга. Плюс к этому идут совсем другие инструменты отслеживания активности членов группы на онлайн-платформе , цифровые  способы передачи эмоционального заражения и энергетики фасилитатора, которые определяют вектор групповой динамики.

Решения этих задач, порой столь неожиданны и непривычны, что чувствуешь себя «сталкером» из романа братьев Стругацких, который проник в «зону», где не действуют привычные нам физические законы.

    

Чем академические полевые исследователи отличаются от «коммерческих»?

На прошедшей в ноябре «школе-студии» мне задали вопрос, чем академические исследователи отличаются от «не академических», если не брать в расчет исследовательские цели и задачи?  Ведь основные исследовательские  процедуры  в прикладных «коммерческих» социологических исследованиях мало чем отличаются от "академических".  Мой ответ, что основное различие - в исследовательской культуре «академиков» и «прикладников», плюс  байка на эту тему, в качестве иллюстрации, похоже, были недостаточно убедительными. Попробую уточнить, поскольку я нахожусь в положении человека, который залез на баррикаду и обнаружил, что забыл знамя, т.е. по обе ее стороны – свои. Поэтому, надеюсь, могу кое-какие различия между этими исследователями увидеть более объемно.

Я еще застал время, когда на академических ученых смотрели, как на жрецов храма, которые занимались чем-то недоступным для простых смертных.  Конечно, это в основном относилось к «физикам». «Лирики» - философы, историки, экономисты и проч., всегда стояли во втором ряду, но и их статус в обществе был достаточно высок, что подкреплялось очевидными для всех материальными и моральными «знаками отличия».

В принципе, в обществе всегда отношение к людям, которые заняты непонятными, странными  с т.з. обывателя вещами, которые никак напрямую не связаны с решением практических задач, было на грани фола. На одном полюсе, тех, кого называли учеными – это интеллектуальная элита общества, на другом, мнение, что ученые – это хитроумные дармоеды, от которых больше вреда, чем пользы. Эту дихотомию, я сам испытал на себе, работая в академических экспедициях в сельской местности.  Сейчас, когда 2/3 моей занятости – это коммерческие научно-прикладные исследования, я этого давления общественного мнения не ощущаю, разве что  в тех случаев, когда «срываюсь» и коллеги по проекту  дают понять, что эта «академическая заумь» здесь неуместна, т.к. надо дело делать.

На мой взгляд, основное отличие между «академическим» и «коммерческим» исследователем – это отношение к гипотезам исследования. Отбросим в сторону дискуссию о сервильности нынешней науки и социологических исследованиях, как инструментов политических манипуляций, разновидности бизнеса  и проч., а сосредоточимся на исследовательских установках до выхода в поле.

«Академический» полевой исследователь может собирать «первичку», чтобы подвергнуть сомнению устоявшиеся теоретические представления о природе предмета исследования. Поэтому он заточен под поиск новых, необъяснимых фактов и бывает, что особенно радуется, когда его дополевые гипотезы не подтвердились.

  «Коммерческий» - работает в рамках «проверенных и надежных» теоретических концептов и методик, поэтому все, что не влезает в известные ему  теоретические  рамки методов, которые он использует для сбора данных и их интерпретации, его сильно огорчает. Например, мне трудно представить, чтобы бизнес-консультант или маркетолог мог высказаться так,  как это сделал известный британский антрополог Дэниел Миллер: «Я бы сказал, что почти каждый наш проект провалился, что нас очень обрадовало. Я считаю, сила полевой антропологии заключается в том, чтобы выяснять: всё обстоит совсем не так, как ты это представлял. Неожиданное открытие гораздо ценнее, чем карьерное продвижение из-за подтвердившейся гипотезы».

Конечно,  далеко не всякий  «академический» исследователь, как Миллер, будет радоваться и оповещать научное сообщество,  что «почти каждый наш проект провалился», иначе, как он будет получать гранты на продолжения своих исследований? Но, вот эта установка, на готовность отказаться от своих гипотез под давлением новых фактов, устойчивость к «полевому шоку», когда «все обстоит не так, как представлял» - это, то самое важное  отличие академической исследовательской культуры, которое я имел ввиду. 

Что в исследователе не контролируют власть и деньги?

Вопрос о том, чего не могут в исследователе взять под свой контроль власть и деньги, хотя, кажется, что они могут все и  дело только в их размере, задается на "длинном столе" с целью обратить внимание на две "опции" исследователя, которые нельзя построить (купить или добыть в готовом виде), а надо выращивать. 

1. Отпущенная природой мера таланта в своем ремесле.

2. Страстное желание, сильная потребность, идущая изнутри личности, которая позволяет    заниматься этим ремеслом ради удовольствия от самого процесса.  

Часто это называют любовью к своему делу. Многие из тех, кто достиг вершин в своей области деятельности, говорили, что без любви к своему ремеслу невозможно достичь настоящего величия. Например, так считал Стив Джобс.  Но мы можем наблюдать, что одной бескорыстной любви недостаточно. Нужна еще и мера таланта, за который предмет твоей привязанности ответит взаимностью.  

Переводя на приземленный язык методов освоения ремеслом, это - мера проявления неспецифических навыков, как фундамент для построения  навыков специфических. Например, такой важнейший специфический навык в социологическом исследовании, как социологическая  проблематизация целей и задач исследования строится на способности объяснять поведение человека,  исходя не из индивидуальных особенностей участников изучаемого социального феномена (к примеру, кооперации или конкуренции в любых активностях), а  из внешних социальных фактов, которые на них влияют. Милс называл это социологическим воображением. 

Когда и каким образом у будущего исследователя формируется социологическая картина мира, где подавляющее большинство людей ведут себя так, как это диктуют внешние обстоятельства, мы можем только догадываться. Но вот за это неуемное любопытство к поиску "правил соленного огурца" в социуме (это, когда попав в рассол, все огурцы, независимо от своих сортов, размеров и т.п., становятся одинаково соленными), социология дарит ему свою любовь в виде возможности их увидеть и понять суть этих правил. 

Эти неспецифические навыки развиваются точно также, как развиваются другие природные задатки, т.е. специальными  упражнениями и опытом применения  в решении конкретных задач. Важно, чтобы они присутствовали в той мере, что их было нетрудно обнаружить. 

Однако, здесь есть барьер, который представляет собой специфический навык, который имеется у  наших слушателей и проявляет себя в определенных обстоятельствах. Этот поведенческий навык проявляется в  удивительной изобретательности преодоления любых препятствии в достижения цели  в обход, используя все возможные законные и не очень законные способы.

Кака это проявляется за "длинным столом". Для пояснения этих двух ограничений власти и денег, я предлагаю представить ситуацию, что вам дают 10 миллионов рублей и скрипку Страдивари для того, чтобы вы через год победили на  конкурсе Чайковского, тогда получите еще столько же, а нет, то отправитесь в узилище на срок, где год равен незарабртанному вами миллиону.  Вы можете нанять лучших педагогов, будете день и ночь "пилить" на инструменте (внешняя мотивация есть), но через год, если вы не сказочный самородок, довольно сомнительно, что вы сможете "выпилить" первое место, хотя, вероятно,  научитесь играть весьма недурно. 

Вот, что интересно. еще ни один "длинный стол" в нашей "школе-студии" не прошел без предложения участников добавить еще "миллионов", чтобы "купить" первое место. Причем, это практически первая реакция на этой кейс. Ни разу я не услышал, что первой реакция была бы, что это невозможно. Это наводит на невеселые  мысли о том, сколько талантливого нашего народа тратят свой интеллект на поиск обходных путей решения задач, даже там, где это не нужно или гарантированно не поможет. Какой за этим стоит опыт  достижения целей не благодаря. а вопреки?! А как мы знаем из теории,  навык возникает от многократного применения и постоянной шлифовки данного умения на практике.   Богатая же нам выпала практика, если мы довели навык почти до автоматизма)))))