Барьеры для виртуальной фасилитации процессов групповой динамики на онлайн-платформе.

            Проблемы переноса методов фасилитации групповой работы на онлайн-платформах из практики ведения психотерапевтических групп, которые опираются на теоретические концепты Биона (тевистокские группы), Pichon-Riviere (оперативная группа, Ялома  (группа интерличностной терапии), В. Шютц (группы встреч), учебные группы Бенниса и Шепарда, С. Фолкес (групповой анализ), методики психодрамы Морено, системная группа Агазарян и т.д., напоминает попытки растопить печь одними спичками.

Спички быстро сгорают, а тепла  (читай, групповой динамики), как-то маловато.  Участники групповой онлайн-коммуникации теряют интерес, скучают и уходят. Эмоциональная и интеллектуальной вовлеченность участников онлайн-группы , скорее неожиданная и необъяснимая удача,  результат интуитивного прототипирования сценария ведения онлайн сессии.

Наши исследования в области методов виртуальной фасилитации для  создания геймифицированной онлайн-платформы, предназначенной для группового решения различных задач в сферах образования, бизнеса и общественных инициатив, выявило ряд барьеров для использования методов управления групповой динамикой в онлайне.

Одна часть барьеров относиться к  вопросам попыток переноса психотерапевтических методов фасилитации в социологию, маркетинг, консалтинг и проч.  Другая, к особенностям онлайн-среды для фасилитации.    

Психотерапевтическая группа опрокинутая не в «клинику» помощи при психических расстройствах  личности, а в решение «нормальных» учебных, производственных, маркетинговых или социально значимых задач нуждается в механиках переноса, транспонирования и глубокой адаптации или, как сейчас принято говорить, « в умении заточить под задачу» .

Пример, это перенос метода клинического интервью К. Роджерса на метод глубинного интервью в социологии.  Частота случаев, когда интервьюер в глубинном интервью сбивается на «лечение» респондента от психотравм и прочих «ударов судьбы»,  пытается выступить в роли психотерапевта, показывает, что эта методическая задача все еще актуальна. А ритуальное нытье по поводу «профессионального выгорания» интервьюеров, говорит о несовершенстве их подготовки по части удержания себя в рамках своей компетенции.

Потому что отклик на психотерапевтический запрос респондента в социологическом исследовании   требует профессиональных навыков проведения клинического интервью в формате психотерапевтической сессии.  Это не опция в смартфоне, которую можно произвольно включить или отключить, нужны специальные навыки, чтобы ненароком не «включить» доморощенного психоаналитика, а если уж он «включился», то знать, как правильно и вовремя его  «выключить».  

Что-то похожее происходит и в виртуальной фасилитации, когда попытка использовать проверенные практикой «ледокольные упражнения», дестериотипизацию,  и различные психологические игротехники и задания, направленные на мобилизацию, рефлексию опыта, погружение и переживания, не встречает ожидаемого отклика группы и не достигают поставленной цели.

Попытка переноса механик управления групповой динамики в дижитал-фасилитацию, по крайней мере, удваивает сложность решения этой задачи. Например, техника работы фасилитатора, направленная на решение задач участниками группы  «здесь и теперь»,  в виртуальной группе при удаленном и асинхронном режиме работы превращается  в « где-то там» и «когда будет время», а соотношение пространства «публичности  и приватности» в группе по сравнению с «реалом» весомо перемещается в сторону неконтролируемого масштабирования приватности.  

Деролинг сталкивается с проблемой «усталости от аватарок», когда смена ролей и игры в новые сущности вызывают раздражения от переедания анонимностью в сетях с ее калейдоскопом масок и выдуманных для себя  «имэджей».  

Добавьте сюда технические проблемы отслеживания и своевременной реакции фасилитатора на невербалику участников групповой коммуникации, которые к тому же  «вживую» не видят и не чувствуют друг друга. Плюс к этому идут совсем другие инструменты отслеживания активности членов группы на онлайн-платформе , цифровые  способы передачи эмоционального заражения и энергетики фасилитатора, которые определяют вектор групповой динамики.

Решения этих задач, порой столь неожиданны и непривычны, что чувствуешь себя «сталкером» из романа братьев Стругацких, который проник в «зону», где не действуют привычные нам физические законы.

    

Чем академические полевые исследователи отличаются от «коммерческих»?

На прошедшей в ноябре «школе-студии» мне задали вопрос, чем академические исследователи отличаются от «не академических», если не брать в расчет исследовательские цели и задачи?  Ведь основные исследовательские  процедуры  в прикладных «коммерческих» социологических исследованиях мало чем отличаются от "академических".  Мой ответ, что основное различие - в исследовательской культуре «академиков» и «прикладников», плюс  байка на эту тему, в качестве иллюстрации, похоже, были недостаточно убедительными. Попробую уточнить, поскольку я нахожусь в положении человека, который залез на баррикаду и обнаружил, что забыл знамя, т.е. по обе ее стороны – свои. Поэтому, надеюсь, могу кое-какие различия между этими исследователями увидеть более объемно.

Я еще застал время, когда на академических ученых смотрели, как на жрецов храма, которые занимались чем-то недоступным для простых смертных.  Конечно, это в основном относилось к «физикам». «Лирики» - философы, историки, экономисты и проч., всегда стояли во втором ряду, но и их статус в обществе был достаточно высок, что подкреплялось очевидными для всех материальными и моральными «знаками отличия».

В принципе, в обществе всегда отношение к людям, которые заняты непонятными, странными  с т.з. обывателя вещами, которые никак напрямую не связаны с решением практических задач, было на грани фола. На одном полюсе, тех, кого называли учеными – это интеллектуальная элита общества, на другом, мнение, что ученые – это хитроумные дармоеды, от которых больше вреда, чем пользы. Эту дихотомию, я сам испытал на себе, работая в академических экспедициях в сельской местности.  Сейчас, когда 2/3 моей занятости – это коммерческие научно-прикладные исследования, я этого давления общественного мнения не ощущаю, разве что  в тех случаев, когда «срываюсь» и коллеги по проекту  дают понять, что эта «академическая заумь» здесь неуместна, т.к. надо дело делать.

На мой взгляд, основное отличие между «академическим» и «коммерческим» исследователем – это отношение к гипотезам исследования. Отбросим в сторону дискуссию о сервильности нынешней науки и социологических исследованиях, как инструментов политических манипуляций, разновидности бизнеса  и проч., а сосредоточимся на исследовательских установках до выхода в поле.

«Академический» полевой исследователь может собирать «первичку», чтобы подвергнуть сомнению устоявшиеся теоретические представления о природе предмета исследования. Поэтому он заточен под поиск новых, необъяснимых фактов и бывает, что особенно радуется, когда его дополевые гипотезы не подтвердились.

  «Коммерческий» - работает в рамках «проверенных и надежных» теоретических концептов и методик, поэтому все, что не влезает в известные ему  теоретические  рамки методов, которые он использует для сбора данных и их интерпретации, его сильно огорчает. Например, мне трудно представить, чтобы бизнес-консультант или маркетолог мог высказаться так,  как это сделал известный британский антрополог Дэниел Миллер: «Я бы сказал, что почти каждый наш проект провалился, что нас очень обрадовало. Я считаю, сила полевой антропологии заключается в том, чтобы выяснять: всё обстоит совсем не так, как ты это представлял. Неожиданное открытие гораздо ценнее, чем карьерное продвижение из-за подтвердившейся гипотезы».

Конечно,  далеко не всякий  «академический» исследователь, как Миллер, будет радоваться и оповещать научное сообщество,  что «почти каждый наш проект провалился», иначе, как он будет получать гранты на продолжения своих исследований? Но, вот эта установка, на готовность отказаться от своих гипотез под давлением новых фактов, устойчивость к «полевому шоку», когда «все обстоит не так, как представлял» - это, то самое важное  отличие академической исследовательской культуры, которое я имел ввиду. 

Что в исследователе не контролируют власть и деньги?

Вопрос о том, чего не могут в исследователе взять под свой контроль власть и деньги, хотя, кажется, что они могут все и  дело только в их размере, задается на "длинном столе" с целью обратить внимание на две "опции" исследователя, которые нельзя построить (купить или добыть в готовом виде), а надо выращивать. 

1. Отпущенная природой мера таланта в своем ремесле.

2. Страстное желание, сильная потребность, идущая изнутри личности, которая позволяет    заниматься этим ремеслом ради удовольствия от самого процесса.  

Часто это называют любовью к своему делу. Многие из тех, кто достиг вершин в своей области деятельности, говорили, что без любви к своему ремеслу невозможно достичь настоящего величия. Например, так считал Стив Джобс.  Но мы можем наблюдать, что одной бескорыстной любви недостаточно. Нужна еще и мера таланта, за который предмет твоей привязанности ответит взаимностью.  

Переводя на приземленный язык методов освоения ремеслом, это - мера проявления неспецифических навыков, как фундамент для построения  навыков специфических. Например, такой важнейший специфический навык в социологическом исследовании, как социологическая  проблематизация целей и задач исследования строится на способности объяснять поведение человека,  исходя не из индивидуальных особенностей участников изучаемого социального феномена (к примеру, кооперации или конкуренции в любых активностях), а  из внешних социальных фактов, которые на них влияют. Милс называл это социологическим воображением. 

Когда и каким образом у будущего исследователя формируется социологическая картина мира, где подавляющее большинство людей ведут себя так, как это диктуют внешние обстоятельства, мы можем только догадываться. Но вот за это неуемное любопытство к поиску "правил соленного огурца" в социуме (это, когда попав в рассол, все огурцы, независимо от своих сортов, размеров и т.п., становятся одинаково соленными), социология дарит ему свою любовь в виде возможности их увидеть и понять суть этих правил. 

Эти неспецифические навыки развиваются точно также, как развиваются другие природные задатки, т.е. специальными  упражнениями и опытом применения  в решении конкретных задач. Важно, чтобы они присутствовали в той мере, что их было нетрудно обнаружить. 

Однако, здесь есть барьер, который представляет собой специфический навык, который имеется у  наших слушателей и проявляет себя в определенных обстоятельствах. Этот поведенческий навык проявляется в  удивительной изобретательности преодоления любых препятствии в достижения цели  в обход, используя все возможные законные и не очень законные способы.

Кака это проявляется за "длинным столом". Для пояснения этих двух ограничений власти и денег, я предлагаю представить ситуацию, что вам дают 10 миллионов рублей и скрипку Страдивари для того, чтобы вы через год победили на  конкурсе Чайковского, тогда получите еще столько же, а нет, то отправитесь в узилище на срок, где год равен незарабртанному вами миллиону.  Вы можете нанять лучших педагогов, будете день и ночь "пилить" на инструменте (внешняя мотивация есть), но через год, если вы не сказочный самородок, довольно сомнительно, что вы сможете "выпилить" первое место, хотя, вероятно,  научитесь играть весьма недурно. 

Вот, что интересно. еще ни один "длинный стол" в нашей "школе-студии" не прошел без предложения участников добавить еще "миллионов", чтобы "купить" первое место. Причем, это практически первая реакция на этой кейс. Ни разу я не услышал, что первой реакция была бы, что это невозможно. Это наводит на невеселые  мысли о том, сколько талантливого нашего народа тратят свой интеллект на поиск обходных путей решения задач, даже там, где это не нужно или гарантированно не поможет. Какой за этим стоит опыт  достижения целей не благодаря. а вопреки?! А как мы знаем из теории,  навык возникает от многократного применения и постоянной шлифовки данного умения на практике.   Богатая же нам выпала практика, если мы довели навык почти до автоматизма))))) 

А была ли это "спираль молчания? С Днем социолога как праздник со слезами на глазах.

Спасибо все коллегам, которые вспомнили меня в этот день, чтобы поздравить с Днем социолога. Мне кажется, что нынешний День социолога - это профессиональный праздник, в прямом смысле,  со слезами на глазах, ввиду "достижений" американских коллег  по выборным опросам. 

Надеюсь, что это поможет пересмотреть методологию опросных фабрик, что неизбежно скажется и на качественных подходах в исследованиях. т.к. придется пересматривать теоретические рамки для интерпретации данных и вспомнить Ансельма Стросса, который  настаивал на том, что теоретическое  наполнение категорий наступает, когда данные собираются из разных областей и разными способами. 

Надеюсь, что теперь придется снова обратиться к  методологическим замечаниям коллег, которые предлагали иные теоретические рамки для интерпретаций первичных данных, настаивали на междисциплинарном подходе к тем же электоральным исследованиям, предлагали другие методные инструменты.  

Сейчас победа Трампа объясняется "спиралью молчания", но это тоже спорный вопрос. Г.С. Батыгин еще в 1997 г. обратил внимание на мои рассказы о странном поведении избирателей в селе, где мы проводили исследования в проекте Теодора Шанина. Тогда моя интерпретация, что мы имеем дело не столько со "спиралью молчания" Э. Ноэль, а скорее с "когнитивным диссонансом" Фестингера, вызвала у него интерес, смешанный с недоверием к способу сбора данных, основанных на методах наблюдения, систематическом фиксировании динамики изменения предвыборных настроений и "понимании без объяснения".  

Мы увидели тогда, что не только "страх изоляции" заставляет помалкивать о своем выборе, а то, что человек принявший решение, которое соответствует его представлениям, что для него хорошо, а что плохо, перестает участвовать в обсуждении, играет в молчанку, чтобы не испытывать когнитивный дискомфорт, напрягаться в поиске аргументов и проч., что и описывает теория Фестингера.

Со стороны кажется, что "спираль молчания" закручивается в другую сторону, что СМИ и властные элиты не властны над "стадом", но дело уже не только в них, а в осознании большими группами населения диссонанса с тем, что кажется правильным по своей жизни и тем, чему ты ДОЛЖЕН верить на слово., а главное, нежеланием, чтобы кто-то, кому не доверяешь, имел шанс тебя переубедить, как делал уже не раз. 

Генадий Семенович буквально пинками заставил меня написать про это статью в его Социологический журнал, но тогда, я не помню, что кто-то обратил на нее внимание. 

И вот опять, спустя почти 20 лет, слышу что-то знакомое в послевыборной аналитике. 

Если вдруг, кому-то интересен этот сюжет, вот ссылка: Штейнберг И. "Спираль молчания” или когнитивный диссонанс: формирование электоральных установок сельских жителей".

Штейнберг И. Е.«Спираль молчания» или когнитивный диссонанс ...

Присоединяюсь к тем моим коллегам, которые считают, что "урок Трампа" пойдет нам на пользу, что  мы можем стать свидетелями и участниками  переломного момента в нашей профессии. Вот с этим,  мои искренние поздравления.

«Включая блондинку» или «глупые» и «умные» вопросы в интервью

Откуда берутся правильные вопросы в интервью, которые вскрывают истину, как консервный нож банку? Правильные вопросы помогают понять  подлинные мотивы поступка, побуждают респондента говорить о том,  о чем  он намеревался умолчать, помочь ему яснее сформулировать свое отношение к предмету исследования, вспомнить важные факты и т.п.? 

С другой стороны, как избежать глупых, наивных вопросов  или вопросов не в тему, которые появляются в ходе интервью, несмотря на их «тестирование» до выхода в поле ?  Общественное мнение по неведомым мне причинам считает чемпионами по способности генерить такие тупые вопросы «блондинок», сделав их героями анекдотов и комедий.

Мне кажется, что никого не надо убеждать, что правильный вопрос для респондента – это верхушка айсберга всего исследования. В его подводной части скрыты анализ ситуации, цели и задачи исследования, выдвинуты гипотезы, основанные на представлениях о природе данного явления и проч.  Конечно, там же обитают знания, умения и навыки самого исследователя, его опыт и  неповторимый стиль работы. Чем больше подводная часть этого исследовательского «айсберга», тем больше оснований ожидать появление правильных вопросов в его «надводной части».

Но, здесь я хотел бы обратить внимание, что правильный вопрос не всегда выглядит, как экспертный или вопрос по сути дела. Бывает, что он  вызывает недоумение или раздражение  респондента, когда респондент говорит вслух или думает про себя: «Зачем эти идиотские вопросы, не понимаю, куда он клонит. Наверно, этот интервьюер  считает меня дебилом? Похоже,  он сам дебил»  И, наоборот, когда «умный» с виду вопрос», в результате оказывается «пустым», т.е. ответы на него не помогают продвинуться исследованию.

Например, «умный» вопрос: «Как вы оцениваете туристический потенциал нашего города?», обращенный к обычному горожанину, ничего не дает по сравнению с вопросами  в стиле «включаю блондинку» типа: «Любите ли вы наш город, как люблю его я?))) . Но меня всегда так напрягает, когда из другого города приезжают друзья или родственники. Куда повести, что показать? Помогите! Посоветуете! К вам в этом году кто-то приезжал? Куда повели? Что им у нас понравилось?»  Никаких умных слов про «туристический потенциал» и его «оценку». Это исследовательский вопрос, т.е. обращенный к самому исследователю или эксперту по теме, который сам оперирует этими понятиями.

Здесь будет уместно, вспомнить комедию «Болондинка в законе», где адвокат на суде - «блондинка вся в розовом», с внешностью куклы Барби, последовательно задавала свидетельнице убийства вопросы «не в тему»: про посещение парикмахерской, перманент, кудри и т.п. Судья возмущался и требовал прекратить,  все присутствующие недоумевали, но именно эти вопросы изобличили настоящего убийцу, которым оказалась свидетельница, которая утверждала, что принимала в момент убийства душ, хотя знала, что после парикмахерской для сохранения кудрей, голову мыть нельзя . 

Не случайно, практика  собеседования с кандидатом на должность изобилует «наивными» с виду вопросами или вопросами не в тему или такими, где непонятно, что может быть правильным ответом.  Правда, бывает, что так оно и есть, т.е. под ними нет «подводной части айсберга». Но это уже другая история.

Западня «академизма» в глубинных интервью для прикладных исследований

     Есть академический канон проведения интервью. Ему слепо доверяют, как эталону в исследованиях, которые  к академическим никакого отношения не имеют.  Например,  когда интервью используется для изучения поведение покупателя сантехники,  клиента гостиницы или избирателя перед выборами кандидата во власть,  в головах устроителей интервьюирования прочно сидит схема научного академического исследования. Это   предполагает  подробную  расшифровку записей интервью, «пилоты» вопросников, ведение полевых дневников, специальную подготовку интервьюеров, требования фиксации вербалики и невербалики респондента, обоснование выборки, выдвижение и проверку гипотез и проч.  

    При этом упускается из вида, что в научном исследовании  интервью является лишь одним из инструментов для решения другого класса задач, которые в прикладном никогда не ставятся. Как правило, задача  интервью в  штатном академическом исследовании – собрать первичные данные для того, чтобы пересмотреть существующие теоретические представления в свете новых фактов или описать и понять природу нового явления. Выводы таких исследований нельзя напрямую использовать для увеличения продаж, совершенствования работы с возражениями клиентов, понимания мотивов устройства на работу и т.п.

   Интервью в прикладных исследованиях, которое попало в западню «академизма»  пытается сохранить его видимость, имитируя основные процедуры.  Достаточно посмотреть, что происходит в «поле» на самом деле, чтобы  убедиться, что «прикладники» действуют не  по «уставу».

   Вот, навскидку, некоторые нарушения  «уставных» требований к данному методу сбора данных:

1.      Полевые дневники не ведутся ни до поля, ни в поле, ни после поля, как требует академический канон качественного исследования. Вместо них краткие пометки в бумажных или электронных «блокнотах». Можно условно считать полевым дневником у интервьюера, то, что он записывает основные моменты интервью сразу после его завершения или через полчаса, например, но не более того, как рекомендуют опытные полевики. Есть даже рекомендации, где вместо подробных расшифровок, с которыми непонятно , что потом делать дальше, советуют записать все, что запомнилось и это будет самым важным для написания отчета по результатам.

2.    Работа с полной расшифровкой интервью в прикладных исследованиях тоже  встречается не часто. Как правило, это связано с способами анализа результатов интервью. Вспомнил случай,   когда исследователь для понимание особенностей корпоративной культуры организации внимательно изучал полные транскрипт глубинных интервью с сотрудниками для процедуры, которую он называл «дискурс -анализом», хотя это было больше похоже на контент-анализ, что, мне кажется, более оправдано, т.к. для дискурс-анализа более подходит формат свободного интервью.

Чаще всего можно наблюдать экспресс-метод обработки результатов интервью, когда исследователь обращаясь к своим записям в виде «пометок о важном», находит соответствующие им частив аудио или видео записях, прослушивает их и, при необходимости, транскрибирует или делает «вольный перевод». 

3.     Подготовкой интервьюера в виде «репетиций интервью»,  тем более «шлифовке» формулировок вопросов в пилотных интервью, если кто и занимается, то в не в силу традиции прикладных исследований, а вопреки ей.  Постоянно, сталкиваешься с утверждением, что подобные «пилоты» гайда , кроме напрасной траты времени ничего не дают, все равно после первого интервью вопросы  надо «рихтовать» или менять.

4.    Вопросы к респонденту в интервью, (если не используются готовые методики),  рождаются не как следствие работы с гипотезами, вытекающими из теоретических концептов, а добываются из креативной головы исследователя, который выжимает из себя до полусотни вопросов к «покупателю», действуя по принципу, «что бы еще спросить, чтобы лучше узнать». Из них, выделяются несколько основных, которые разбиваются на тематические блоки и служат ключевыми вопросами темы. В ходе беседы они уточняются подвопросами, развиваются в зависимости от собеседника.

5.     В отличие от академического исследования в прикладном вопрос: «Сколько интервью будет достаточно?», решается ситуативно и интуитивно, все зависит от отпущенного на интервьюирование времени и бюджета исследования. Даже, когда говориться магическая фраза, что «30 интервью будет достаточно», на деле это намерение редко реализуется.

Много раз наблюдал, что для «прикладника» особенно важными являются первые 5-10 интервью, которые позволяют представить, « о чем думают люди» и создать первичную типизацию клиентов или составить представление о разнообразии обыденных практик . Большое количество интервью (есть такое мнение) выводит на сложные модели и слишком схематизированные типологии, которые мало чем полезны для практического использования, т.к. слишком далеко отрываются от реальной жизни.

6.    В академическом исследовании  интервью – это исследовательская процедура с целью получить данные релевантные целям и задачам исследования. Оно только внешне напоминает беседу, но, по сути, имеет с ней общего не более, чем сбор анамнеза при приеме у врача, интервью журналиста, допрос свидетеля следователем, консультацию психолога или исповедь у священника.  Для практических задач понимания мотивировок пользователя товаром или услугой можно видеть, как интервьюеры стремятся перевести такую беседу в формат разговора «за чашкой кофе», т.е. чем меньше это будет напоминать «процедуру», а больше «живое общение», тем лучше («ничего не заменит живое общение, которое позволяет человеку раскрыться»).

       Хотя «академики» тоже стремятся действовать при сборе данных «мягко и неформально», но они в большей степени скованы требованиями к надежности, валидности и достоверности методики исследования, ее научной обоснованности.  

    Вывод сделать не сложно,  надо понимать, что интервью в прикладном и академическом исследовании решает разные задачи, из чего исходят различия в соблюдении процедур интервью. Это одна из причин, почему в прикладных исследованиях не приветствуется самодеятельность в изобретении методик выявления потребностей покупателя, характер отношений к товарам и услугам, потребительской ценности продукта и проч., а предпочтение отдается известным и проверенным  способам сбора и анализа первичных данных.

 

   

  

Социологическая анкета глазами психиатра

Журналист спрашивает у доктора в психиатрической лечебнице:

— Как вы определяете, нужно ли человеку пройти лечение в вашей клинике?

Доктор:

  — Есть у нас один маленький тест. Мы наполняем ванну водой и кладем рядом чайную ложку, стакан и ведро, а затем просим потенциального пациента опустошить ванну.

Журналист:

— Конечно, очевидно, что нормальный человек будет делать это ведром, потому что оно больше.

Доктор:

— Да нет… Нормальный человек вытянет пробку! Возможно, вам следует пройти в палату 39, и мы с вами побеседуем более детально? :)

Когда в анкетном опросе респонденту предлагают выбрать вариант ответа из предложенного нами списка, мы рискуем так и не узнать, что думает или реально делает в своей повседневной практике «нормальный» человек.

Особенно это заметно, когда от ответа на вопросы анкеты зависят какие-либо значимые для респондента вещи. Например, при приеме на работу или в процессе оценки «лояльности и вовлеченности персонала в деятельность организации», при  участии в конкурсных отборах и любых других мероприятиях, где альтернативный вопрос воспринимается респондентом, как «проверка на вшивость». Даже просьба анонимно высказать свое мнение по поводу политики правительства  или оценки актуальности социальных проблем в городе для «учета мнений  и дальнейшего совершенствования….» может превратить нормального человека в «тревожного дебила», старающегося угадать правильный ответ из предложенных вариантов.

Эта потеря «нормальности» практически полностью зависит от  субъективного восприятия респондента того, кто спрашивает, зачем спрашивают и, что потом будут делать с его ответом и им самим. Опыт опросов и интервью показывает, что это слабо зависит от уверений устроителей опросов в безопасности участия и т.п., а в ряде случаев, это только усиливает тревожность.  

В анкетном опросе с его высокой степенью формализации нет возможности избежать альтернативных вопросов. Здесь  ценой ошибки за неточность в формулировках вопросов и предлагаемых альтернатив ответов является получение недостоверной информации или сложности с  проверкой   гипотез, если это, конечно, входило в задачи исследования.

Но и при использовании качественного подхода мы можем наблюдать, как интервью начинает приобретать формы анкетного опроса. Иногда, не дожидаясь ответа на свой вопрос или видя, что респондент «затрудняется с ответом»,  интервьюер предлагает свои варианты ответа и радуется, когда собеседник выбрал один из них. Даже, зачастую, не уточняя, что тот имел в виду.

 За этим стоят, как правило, не отрефлексированные исследователем гипотезы, выраженные в исследовательских вопросах. (В качественных подходах бытует «шизофреническая» иллюзия, что можно задать вопрос, за которым нет никаких гипотез или собственных представлений о предмете исследования).   Это может быть следствие сильного желания подтвердить свои объяснения данного феномена или отсутствие осознанной «заточки» внимания на поиск неожиданных ответов.

Из вышесказанного логично вытекает принцип полевой работы, который поначалу вызывет недоумение у участников нашей Школы-студии полевого исследователя-качественника»: «В интервью часто труднее что-то не делать, чем что-то делать».

Одна из особенностей качественного подхода состоит в том, что не надо «помогать» собеседнику отвечать на вопросы, если стоит задача понять его «норму». Другое дело пытаться прояснить смысл ответа через примеры, дополнительные вопросы, просьбы найти сравнения.

Когда же предлагаются собственные варианты ответа, то это решение других задач. Например, прямая проверка собственной объясняющей гипотезы или степени распространенности  мнения по данному вопросу, изучение особенностей механики его формирования, изучение драйверов и барьеров сознания для внедрения какой-то конкретной идеи и т.д.  

«Ничего не делать» в интервью – это значит терпеливо ждать, когда собеседник сам выдаст свою «нормальную» реакцию на ваш вопрос, не подсказывая, не намекая, не давая понять, что вы хотите услышать. «Ничего не делать» - это внимательно наблюдать за невербаликой собеседника и тихо радоваться, когда его «норма» отсутствует в ваших представлениях о «нормальных» ответах, которые надо забыть на время интервью, стараясь понять, в чем смысл собственного ответа этого респондента и, почему в таком смысле отвечают такие как он.   

  

.